Лира Алая – Ее кровь, его тьма (страница 39)

Я утопал в этих картинах, чувствуя, как гнев лавиной сносил мой рассудок. Гнев становился огнём — горячим и слепым. И все иллюзии сгонялись в нём.

Меня остановил лишь звук хруста и её крик; я сжал её челюсть до сломанных костей, сам не замечая.

Я отошёл от неё, чётко осознавая, что ещё чуть-чуть, и она была бы уже мертва.

Она упала на пол, я знал, что её телу сейчас больно, и ей нужно время для восстановления.

— Как бы мне больно ни было, не думала же ты, что я пойду на поводу у этих чувств, когда ты низко обманула меня? — Мои слова упали тяжёлым камнем. Она молчала, уже понимая, что передо мной не оправдаться, склонив голову и опустив глаза вниз.

— А я же правда чуть не умер, и ты, зная это, ничего не предпринимала. Я видел, что ей больно. Но никакой жалости не было. Да, меня всё ещё разрывало от осознания. Но я чётко знал, что больно лишь от того, что разбивается иллюзия того, во что я сам поверил. Я страдал от краха своего образа. Она, которую я выстраивал и боготворил, оказалась вот такой — алчной, не гнушающейся ничем перед своими целями.

— Михаэль, — сипела она, хватаясь за мои ноги. Я опустился, взял её за подбородок и посмотрел глубоко в глаза. И от того, что я там увидел, стало спокойнее. Там действительно не осталось ничего прежнего. И сейчас я не ошибался. Время изменило её, и она сделала свой выбор. Больше страдать я не намерен и готов двигаться дальше.

Я видел, как она пыталась вернуть тот образ, но войти в роль у неё так и не получалось — слишком большой разрыв.

— Судя по твоим испуганным глазам, ты правда верила в это. А это опять же говорит о том, что ты меня и не знала вовсе.

— Не убивай меня, любимый… — сорвавшееся с её губ отдалось чем-то неприятным внутри. Таким мерзким и неправильным, что я невольно скривился. Слова «любимый» не могли не отзвучать в моей душе давно забытым эхом. Они омерзительны теперь, потому что звучат из уст той, кто предала.

Любимый… И сразу перед глазами возник образ той нежной женщины, что в последнее время дарила мне свою любовь. И я представил, как эти слова срываются с губ Верны, и всё моё естество откликнулось на это. Как так вышло, что она стала для меня той, от кого хочется слышать эти нежные и ласковые слова? Я осознал, что мне приятно быть особенным для неё. И, смотря на женщину у моих ног, я чётко видел разницу между ними. Верна была честна со мной не только в словах, но и в действиях, а это многое значило. Она действительно была наполнена решимостью умереть, хоть в нашу первую встречу, хоть после. Она была отважной, с горящим сердцем за то, что искренне любила и что готова защищать. Мне вдруг захотелось защищать её и чётко показать, что я не потерплю и взгляда в её сторону с гнилыми намерениями.

— Если ты ещё хоть раз посмеешь взглянуть в мою сторону или в сторону моей женщины, то тебя сразу настигнет мгновенная смерть. — Это было не предупреждение, это была прямая угроза. И я знал, что я способен на это. Она кивнула, и я ослабил свою силу. Я дал ей понять, что черта проведена.

— Верна, — я вдруг как будто очнулся от всех эмоций, которые меня захватили, и вспомнил, что оставил её совсем одну. Тогда я забыл про всё. Она там, среди этих чудовищ, которые думают, что могут делать с ней всё, что угодно. Думаю, что Валео, как и Илерия, убеждён, что я обманусь в этой лжи. Я пытался услышать её голос, ощутить её дыхание, и страх за неё превратился в шок.

В мгновение я дернулся к двери, и через секунду оказался в том зале. Там всё ещё звучала музыка, но резкий запах крови, ударивший мне в нос, пошатнул мой мир ещё раз. Я слишком хорошо знал этот запах. Гнев тут же застелил мне глаза, я точно был намерен разорвать их всех на части. Он заставлял меня сжиматься, как пружина.

Я откидывал в стороны всех, кто был на моём пути, пока не увидел её. В этот миг я был без контроля — дикая сила, которую я не раздувал сотни лет, сейчас разливалась по венам, и казалось, что мир сгорит вместе со мной.

Она лежала на руках Валео, на шее её виднелся след от укуса. Я не мог ощутить биения её сердца.

Валео посмотрел на меня с недоумением, явно не понимая, почему я сейчас здесь, а не с той женщиной. И я уже не мог сдержать своей ярости; не сдерживая своей силы, я пустил свою силу по его венам, слыша, как рвётся всё внутри него, и уже через пару секунд от него остался лишь пепел, что осыпался, окутывая Верну. Мгновенный приговор — и его тело распалось на пепел. В зале воцарилась мёртвая тишина: даже музыка, казалось, остановилась, восполняя собой только этот шорох — падение праха.

Я подхватил её на руки, охваченный диким ужасом. Вокруг стало тихо, я знал, что если они сейчас не уберутся отсюда, то их ждёт такая же участь.

— Убирайтесь отсюда все вон, — и через мгновение я остался с ней один. Я знал, что готов отдать свою жизнь, лишь бы её сердце забилось. Лишь бы ещё хоть раз посмотреть в её глаза. Услышать её сладкий голос. Сказать то, что осознал. Что не успел ещё признать ни перед ней, ни перед собой. Мои губы шептали слова, которые прежде оставались скрытыми: раскаяние, страх, любовь — всё смешалось.

Я знал, что делать. Со всей силы надавливая на её грудь, проникая в её рот своим дыханием, зажимая нос. Я мог вдохнуть с той силой, чтобы завести её сердце. Мои руки действовали, как у хирурга и святого одновременно: рука — сила, другая — мягкость. Я швырнул все умения, все старые знания о жизни и смерти, и сейчас, в этом грязном зале, я был готов остановить часы и повернуть их вспять.

Глава 41

Где-то сзади я услышала имя.

— Верна…

Казалось, что когда-то я проживала это имя. Оно было моё. И то, как его произносили сейчас, было тепло и приятно. Голос был сначала тихим, как ветер, потом ближе, сильнее, настойчивее.

— Верна, пожалуйста.

Этот звук пронзил пространство, коснулся самой сути. Я знала этот голос.

Я обернулась посмотреть, кто это. Михаэль. И стоило мне вспомнить его имя, как всё вокруг задрожало. На меня нахлынула вся та боль, что ощущалась, когда я была в теле.

И то тепло, что впереди зовёт меня, такой контраст, что выбор казался очевиден.

Но лишь его голос остановил. Я всмотрелась в него, захотелось вернуться к нему, обнять. Он так напуган. Чем же?

Точно, на руках моё бездыханное тело.

— Михаэль, — произнесла я, но звука не было. Лишь пространство вокруг стало цветным и направилось в его сторону. И вслед направилась и я. Я нужна ему, он вернулся. Стало тепло на сердце, и я коснулась своего тела. Свет стал уходить. Воздух стал тяжёлым. Боль возвращалась вместе с телом. Я не хотела чувствовать её.

— Позволь мне остаться… здесь нет боли, нет страха… — шептала какая-то часть меня.

Но его голос снова позвал.

— Верна, вернись.

Что-то тёплое входило в меня с его зовом. И это было так же, как та любовь, что я ощущала только что. Только её источником стал он. Тот, кого я люблю.

И вдруг — вдох. Острый, рваный, как первый крик младенца.

Я открыла глаза. Мир был размытым, но его лицо я увидела сразу. Михаэль. Бледный, в глазах — страх, который я никогда раньше не видела.

Он держал меня, прижимая к себе, повторяя моё имя, будто молитву.

— Ты жива… слышишь? Верна, дыши… — Его губы касались моего лба, щёк, губ.

— Прости. Прости, я ушёл. Я обещал быть рядом, но ушёл. Он осторожно притянул меня ближе, укутывая в свой плащ, словно ребёнка.

— Прости… — снова повторил он, и голос сорвался почти на шёпот. — Прости меня, сладкая. Я не должен был тебя оставлять.

Я подняла руку, дрожащую, как у больного, и коснулась его лица. Мне было трудно дышать, но внутри жила какая-то кристальная ясность, почти блаженство. Я вдруг поняла, что больше не могу молчать.

Что если не скажу это сейчас — потом может быть поздно. Я уже могла потерять этот шанс.

Я так долго не говорила этих слов. Зачем — если чувства и без того жгут изнутри, если они прекрасны сами по себе? Не важно, что он ответит. Не важно, что подумает — правда это или действие яда. Главное — что я чувствую. Что я жива. Что люблю.

— Я люблю тебя, — выдохнула я тихо, почти не веря, что сказала это вслух.

Он остановился на секунду, словно дыхание замерло между нами. Его взгляд встретил мой, и я увидела в этих глазах не ледяную власть, не осторожность — любовь. Та самая, что не требует подтверждений. Та, что делает слабым даже самого сильного.

— И я люблю тебя, — произнёс он глухо, будто эти слова вырвались из самой глубины его существа. Он коснулся моих губ. — Слышишь? Поэтому останься.

Он целовал меня в губы — настойчиво, с жадностью, будто хотел вернуть мне дыхание, жизнь, душу. А я плакала. Слёзы текли, смешиваясь с его поцелуями, и я не знала, откуда в них столько света. Сил улыбнуться уже не было, но внутри всё заполняло чувство, что я — дома. Что я нужна ему. Что я не просто женщина рядом, а кто-то очень важный.

Он стирал мои слёзы пальцами, повторяя шёпотом слова любви, словно заклинание, возвращающее меня к жизни. И я чувствовала — с каждой его фразой во мне что-то исцеляется, расправляется, оживает. Все шрамы, страхи, боль — растворялись в этих простых словах: Я люблю тебя.

Силы покидали меня, я слишком устала и хотела спать. Мир вокруг постепенно растворялся, превращаясь в прозрачное марево, где звуки становились мягче, дыхание — глубже, а веки тяжелели. Каждая клеточка тела будто плавала в тепле, которое исходило от него. Но прежде чем я окончательно ушла в сон, во мне оставалась едва заметная дрожь — не от холода, а от осознания того, как близко я была к краю. И как сильно он боролся, чтобы вернуть меня.