Линор Горалик – Имени такого-то (страница 17)

– И хорошо им там будет, и другим деткам просторнее, и этому… этому… пусть мяукает там, закрыли снаружи – и хорошо, – радовалась Малышка, поочередно заглядывая в глаза то Сидорову, то Евстаховой и хлопоча руками, и пока Сидоров молчал, Евстахова очень мягонько спросила:

– Хотите, Яков Игоревич, я с капитаном поговорю? – и посмотрела на него очень ласково.

«Сука», – подумал Сидоров, а вслух сказал:

– Это мне надо сначала с Эммой Ивовной обсудить.

– Нет, – сказал Зиганшин. – Оборзели в край. Чтобы мои матросы койки коту уступали. Ну вы даете.

– Не коту, а двум больным детям, – сказал Сидоров сквозь зубы. Он заранее решил для себя, что дольше пяти минут разговаривать не будет, и теперь смотрел на часы. Оставалось четыре минуты и двадцать секунд.

– У вас все дети больные, – сказал Зиганшин.

– Перестаньте, – сказал Сидоров.

Зиганшин уже приготовился ответить, но вдруг замолчал, поджал губы и пожевал папиросу. Сидорову очень хотелось курить, но остаток папирос лежал внизу, а просить закурить у Зиганшина он не собирался. Папиросы кончались, и расходовать их теперь нужно было предельно экономно – по одной в полтора часа. Он обещал себе внеочередную папиросу за этот разговор.

– Вы папку видели? – спросил Зиганшин.

– Какую папку? – не понял Сидоров.

Через два часа в машинном отделении очень сильно пахло одеколоном «Ленинград». На полу под динамо-машиной валялись неприглядные серые сосульки свалявшейся шерсти. Кожух динамо-машины, розовый и жалкий, с комочками наклеенной там и сям, местами пожелтевшей ваты, подергивался от щиплющей жидкости. Весь процесс бритья занял у Копеляна больше часа, и за это время халат на нем посерел от пота. Зиганшин смотрел на обнажившийся кожух со смесью ужаса и сострадания.

– Могут небольшие воспаления быть, прыщики, – сказал Копелян, прочищая бритву. – Вы их, главное, вообще не трогайте, не давите.

Зиганшина передернуло.

– Если будет много, или где-то вместе сливаться начнут, или еще что-то вызовет подозрения – зовите меня, – сказал Копелян. – Теперь мне две палки хороших нужны, сейчас займусь рычагом. Если нет палок, дайте мне несколько ручек или карандашей, сойдет. И держите его крепко, может больно быть.

– Потом на мостик пойдем, – сказал Зиганшин.

– Мы про мостик не говорили, – недовольно сказал Копелян.

– Мы много про что не говорили, – сказал Зиганшин. – С вас еще в Рязанске кое-что, вы не расслабляйтесь.

– У меня пациенты, между прочим, – сказал Копелян.

– А у меня баржа, между прочим, – сказал Зиганшин.

Сидоров вышел из-за ширмы, где ему пришлось делить пространство с двумя санитарами, и собирался готовиться к отбою, когда Копелян, обогнув старого плюшевого медведя, поймал его, Сидорова, за локоть и сунул в руки несколько вырванных из блокнота листов, сильно пахнущих «Ленинградом».

– Я, Яков Игоревич, за всех отдуваться не готов, – сказал Копелян. – Я заключения по результатам написал, вот, пожалуйста. Если мы теперь еще и этим занимаемся – давайте устанавливать очередь. Я тут, конечно, не первый номер, но я тоже с ног валюсь.

Сидоров молча взял бумажки и стал, ежесекундно натыкаясь на других обитателей трюма, пробираться к своему матрасу. Витвитинова крикнула «Отбой!», выключила свет – и тут же начались суета и давка, ойканье и детский плач, и крики нянечек: «Не курить! Не курить!» Сидоров лежал и ждал, и ждать ему пришлось долго. Когда ему показалось, что пора, он встал и добрался до запертого кубрика. Из-за двери было слышно, как орет и скребется котенок. Сидоров поморщился и сжал пальцами виски.

23. Болтается

Карты Рязанска у Зиганшина не было и ни у кого не было, и Райсс поверить не могла, что у них не хватило ума этой картой обзавестись. Зиганшин клялся, что ровно к положенным трем часам завтрашнего дня они будут в рязанском порту, но рассчитывать на это было страшновато – как страшновато было рассчитывать, что министерские грузовики дождутся их в случае опоздания, да и вообще приедут. Поэтому разрабатывался план Б, при котором они оказываются в порту без грузовиков. Тогда весь скарб, включая матрасы, сгружался на берег, наименее полезные нянечки вроде Малиновой и Пиц оставались вместе с Василисой его сторожить, раздобывалась карта или, по крайней мере, узнавался маршрут, пациенты пешком отправлялись в рязанскую больницу, там же брались подвода, санки или машины, перевозился срочный мелкий скарб, а с матрасами предстояло разбираться отдельно. Была слабая надежда, что несчастные испачканные матрасы можно будет просто бросить в порту и обойтись рязанскими. Обо всем этом говорилось до часу ночи, и расходились они, как тени, и оставалось прожить на барже ночь и полдня, и это можно было выдержать, конечно.

В Рязанске было свое детское отделение, небольшое, но было, и человека, который им управлял, Борухов знал: был этот человек тогда еще ленинградский, и пересекались они в Ленинграде на конференции по воспитательной работе в лечебных заведениях. Человек этот, по фамилии Яванский, оставил у Борухова двойственное впечатление: говорил исключительно правильные вещи в исключительно правильных формулировках, совсем как радио, но пациенты у него были, как выяснилось во время рабочего визита, свеженькие, незамученные и от завотделением своего не шарахались. Может, за это и поперли его из Ленинграда в Рязань, подумал Борухов, – да и то слава богу. Он попытался представить себе, как будет проходить объединение отделений, и не без удовольствия подумал, что с Яванским можно будет нормально разговаривать: понятно было, что Борухов окажется не завом, а замзавом, но это его не беспокоило – беспокоила Борухова жадность, и жадность же не давала ему сейчас заснуть; его ждали минимум двадцать, а то и больше новых пациентов, и, конечно, с каждым он проведет ознакомительные консультации, и сразу, конечно, вычислит, выделит… А там они с Синайским, дай бог, и начнут потихоньку, помаленьку… Борухов затянулся и увидел еще несколько огоньков на палубе: Райсс, Гороновский и, кажется, Сидоров: сегодня, судя по всему, никто не рвался видеть сны – или просто ни у кого не хватало сил спуститься с ледяной палубы в трюм с его человечьим запахом и стоячим воздухом. Еще один огонек находился над самым бортом и постоянно суетливо двигался, подсвечивая то сосредоточенное донельзя лицо, то какую-то тонкую палку, и Борухов догадался, что это Сутеева с ее удочкой, и подивился, что она вышла на ночную ловлю. Он подошел поближе и встал с ней рядом, и спросил:

– Можно, я посмотрю, как вы это делаете?

– Конечно, – сказала Сутеева, и он увидел, что в этот раз леска идет не вверх, а куда-то вбок, почти параллельно воде.

– Почему так поздно? – спросил он.

– Днем не получилось, леска порвалась, – сказала она. – Впервые порвалась, я даже не тянула. Как перерезали. Теперь боюсь тянуть, жду, может, почувствую, что закрепил, там, зацепил.

– А обратно работает? – спросил Борухов. – Вы ему?

– Нет, – сказала Сутеева. – Просто болтается на крючке и все. Я по два дня пыталась, просто болтается из окна. Я, наверное, отправить не умею. И так себе его представляла, и эдак – не получается. – Помолчала и добавила: – А еще ужас, знаете, какой? Все хуже и хуже себе представляю. Может, в этом все дело. И всего пять месяцев прошло. Думаю, он еще и поэтому карточку прислал мне. Думаю, это потому, что он тоже все хуже меня представляет.

Внезапно Борухову вообразилось, что он крадет у Сутеевой удочку – и вот на этой удочке висит, подцепленная за веревочку, охватывающую переплет, синяя книга с золотыми буквами, и он как следует замахивается и представляет себе… Что? Рисовалась какая-то светлая комната с картинами, вся заваленная книгами и листами, и человек в хорошем (синем) костюме, и за окном… На видах Мюнхена воображение Борухова закончилось, а начались отчаяние, злость и тоска, и с этой злостью и тоской он посмотрел на удочку – и вдруг заметил, что ее кончик гнется и дергается, и закричал, и стал тыкать пальцем, и через несколько секунд в руке Сутеевой лежал обрывок бумажки, совсем не похожий на сложенный треугольником листок. Бумажка была серая, грубая, и Борухов деликатно отвернулся, имея в виду общеизвестную привычку Сутеевой поплакать после получения письма, но Сутеева тронула его за локоть и попросила:

– Илья Ефимович, подсветите мне.

Борухов чиркнул спичкой, и стал виден неровный прыгающий почерк: записка была разорвана посередине, в пальцах у Сутеевой была зажата правая половина, и читалось только: «…в плен… гонят… сразу стреля… воду из луж… не дойду… не жди…» Спичка обожгла Борухову пальцы, он чертыхнулся и собрался зажечь новую.

– Не надо, – спокойно сказала Сутеева. – Я запомнила.

– Я вас вниз отведу, – помолчав, сказал Борухов. – Вам надо полежать хотя бы.

– Надо, – сказала Сутеева, но не шелохнулась. – Дайте еще спичку, это надо сжечь.

Борухов дал, и они, прикрывая спичку четырьмя ладонями, кое-как подожгли записку и отпустили догорать по ветру. Борухов похлопал Сутееву по плечу и отошел в сторону. Надо было идти спать, сна оставалось всего ничего, но ему пришла в голову дикая мысль не ложиться в эту ночь вообще, а вместо того переписать случай Ани Р. в свете последних двух лекций Синайского (за прежний текст с каждой лекцией делалось все стыднее, хотя некоторые свои версии он отстаивал, и кое с чем Синайский соглашался, явно не из вежливости). Мысль о том, что в Рязанске у него точно не будет собственного кабинета, терзала его, и в своем бессонном воображении он мучительно пытался спрятать синюю книгу, лежащую сейчас в кармане его пальто, посреди совершенно незнакомой больницы, и надо было идти ложиться, ложиться, ложиться, и от холода и усталости уже не было сил шевельнуться, и он пошел наконец ложиться, пошел через палубу к трапу в трюм – и вдруг из темноты раздалось глухое нехорошее рычание.