Линор Горалик – Имени такого-то (страница 16)

– Мы еще из них, Ипатьев, матросов сделаем, – мягко сказал обладатель волчьей ноги и почесал ею второе колено.

– Никого мы из них не сделаем, – сказал Ипатьев и пошел к бортику – бросить в воду бычок.

Сидоров наклонился, поправил расползающийся канат, с которым все никак не могла справиться Илос, и уже на трапе трюма заметил, что все пальто у него теперь в пеньковом ворсе, и понял, что чиститься никаких сил нет.

Он прошел в глубь трюма и заглянул за ту ширму, которая отделяла «приемные» и «процедурную» от всего остального. Райсс и Гороновский были там и явно пытались одновременно не задеть друг друга локтями и не выцарапать друг другу глаза, Синайский, Копелян и Щукина были в своих «отделениях», Гольц носился по палубе, Минбах все еще распевал про Ворошилова, остальные были кто где. Сидоров лег на свой матрас, стараясь чувствовать его спиной, поправил очки, внимательно посмотрел так, чтобы увидеть по возможности все сразу, а потом закрыл глаза в надежде, что все совсем, совсем пропадет.

21. Doppelvaterschaft

Из-под огромного брезентового склада вещей на палубе пришлось достать отсыревшую наволочку с мисками, и теперь к какофонии стона, плача и сбивчивой речи добавился звон алюминия.

– А придет волчонок… Тот еще сучонок… Он придет, найдет… Заревет… И порвет… А придет волчонок… Тот еще сучонок… Он придет, найдет… Заревет… И порвет…

– Смотрите-ка, работает, – сказал Копелян.

– И вы работайте, – сказал Гороновский, и Копелян, осторожно придерживая за руку младшую из двух прозрачных сестер Нестеровых, повел ее в «процедурную» – перевязывать плечо. Тело старшей, Кати, вчера пришлось положить на корме под брезент и прикрыть бухтами канатов, и младшая с тех пор ходила с закрытыми глазами.

Идея привлечь одних пациентов к кормлению других пациентов принадлежала Евстаховой, и теперь Речикова под свою бесконечную сказку терпеливо подносила сухарь с тщательно очищенными кусочками воблы ко рту безрукого майора Агдавлетова с повязкой на глазах, закончив перед этим кормить тихого, вечно шепчущего молитвы Тютюнина. Гороновский пару минут понаблюдал, как пациенты, несколько нянечек и санитарка Клименко, лежа на матрасах, круговыми движениями гладят себя по животу и поочередно подтягивают ноги к груди под командованием Синайского, который выглядел так, словно дирижировал оркестром.

– А теперь обе ноги сразу! – провозгласил Синайский, элегантно взмахивая руками.

– Мертвому припарки – эта ваша профилактика запоров, – тихо сказал Гороновский. – И с нашими парашами я предпочитаю запор.

– Приятного вам запора, – так же тихо ответил Синайский, а затем провозгласил: – И заканчиваем!

– Профессор, – сказал подошедший Борухов, не сумевший под предлогом тесноты отказать себе в удовольствии наступить Гороновскому на ногу (на что тот немедленно и мстительно отреагировал), – мне нужно с вами посовещаться.

– Знаю я эти ваши совещания, – шепнул Синайский, пока они пробирались между матрасов.

– Вы не пожалеете, – возбужденно прошептал Борухов. – Я вам клянусь, вы не пожалеете!

В дальнем конце трюма, пока детское отделение складывало из бумаги цветы под руководством Щукиной, Борухов вел индивидуальные консультации – и сейчас перед ним и Синайским стоял мальчик лет десяти, одутловатый, в очках, и пинал матрас носком слишком большого ботинка.

– Не пачкай чужой матрас, – автоматически сказал Синайский.

Мальчик перестал.

– Виталик, расскажи профессору, куда мы едем.

– Мы едем к моему папе сообщить ему военную тайну, – серьезно сказал мальчик.

– А какую тайну? – поинтересовался Синайский.

– Это я скажу только папе, – устало ответил Виталик и вздохнул.

– Вы не на том сосредотачиваетесь, – прошептал Борухов. – Я на этом две недели потерял, я вам анамнез потом расскажу, это сейчас не важно. Если бы не поплыли, я бы никогда с места не сдвинулся, смотрите же!.. Виталик, а куда именно мы плывем?

– Вы же знаете, – сказал Виталик и закатил глаза. – В Кремль.

– А что твой папа делает в Кремле? – спросил Борухов.

– Заботится о каждом из нас, – сказал Виталик.

– А что делает муж твоей мамы? – спросил Борухов.

– Мой папа? – переспросил Виталик. – Вы же знаете, он танкист, он немцев бьет по приказу моего папы.

Синайский сжал себе переносицу.

– Вот, профессор, – улыбаясь, сказал Борухов, – собственно, о чем я хотел с вами побеседовать.

– Виталик, иди делай, что все остальные делают, – сказал Синайский, и как только Виталик убрел прочь, Борухов схватил Синайского за локоть:

– А? А?

– Doppelvaterschaft, – оглянувшись, сказал Синайский очень тихо.

– Что? – не понял Борухов.

– Это потрясающе, – сказал Синайский. – Как по заказу. Вот вам моя общая теория, с которой я хотел предложить вам работать: двуотцовщина. Две отцовских фигуры.

– Мне это надо осмыслить, – сказал Борухов осторожно.

– Вы не можете это осмыслить, вы ничего не знаете, Борухов, уж простите, – прошептал Синайский со вздохом. – С сегодняшнего дня я начинаю читать вам курс психоанализа. После отбоя, на палубе. Я замерзну насмерть, но с дикарем, в глаза не видавшим ничего, кроме трех источников, я работать не могу. Среди великих вещей, созданных сынами Германии – по крайней мере, территориально, – были…

Удар локтем, пришедшийся Синайскому прямо в поясницу, повалил его боком на матрас. Следующий удар пришелся Борухову ногой под больное колено – тот заорал и рухнул, едва успев обернуться.

– …тот еще сучонок… Он придет, найдет… Заревет… И порве-о-о-о-от… – хрипела Речикова.

Тютюнин пытался душить ее левой рукой, но остаток сухаря, с которого давно слетела вобла и который по праву принадлежал Агдавлетову, Речикова не отдавала. Вытянутые до предела пальцы Тютюнина не доставали до огрызка сантиметра два или три; время от времени Тютюнин бил Речикову локтем в бок, и они, слившись в отвратительном полуобъятии, брели по трюму. Уже начал, кряхтя и подвывая, подниматься Борухов, уже бросилась к этим двоим Жукова, пыталась найти себе ход в толпе – и тут маленькие, но слишком большие ботинки принялись лупить зевак по коленям, и острые маленькие локти начали тыкаться в бока, и через несколько секунд Виталик в перекошенных очках уже висел на ноге у Тютюнина и ныл, ныл, ныл невозможным утробным голосом:

– Папа, пусти мамочку! Папочка, ну пусти мамочку! Ну папочка, ну пусти мамочку!..

– Может, лучше бы одноотцовщина, – сказал Борухов, опускаясь обратно на матрас.

22. Орет

Пытаться сохранять границы так называемых отделений больше было совершенно невозможно, и Сидоров поручил нянечкам в первую очередь следить за детьми и за тем, чтобы после отбоя каждый все-таки лежал более или менее на своем матрасе. Он подозревал, что если бы дело было поручено Евстаховой, границы отделений отлично бы сохранились, но поручать ей ничего не желал: помощь Евстаховой, с ее железной самодисциплиной, полным отсутствием каких бы то ни было жалоб и удивительной способностью не спать, кажется, вообще никогда, была в эти дни бесценной, но Сидорову все время казалось, что каждый раз, когда Евстахова в ответ на его распоряжение безропотно отвечает: «Да, конечно», она только по каким-то ей одной известным причинам не говорит: «А давайте-ка вы вместо этого…» – и не отдает ему приказ в три раза лучше его собственного. Что же касается Малышки, постоянно охавшей и при каждом удобном случае пересказывавшей Сидорову все свои заботы, от бесконечных перепалок с Зиганшиным из-за кипячения воды для мытья мисок до необходимости переворачивать часть матрасов и менять простыни гораздо чаще, чем планировалось, по причинам вполне понятным, то она просто пресмыкалась и заискивала перед Евстаховой, на что Евстахова реагировала с опекающей мягкостью опытной рабовладелицы. Сейчас они, все трое, пытались решить проблему с котенком, и сложившаяся ситуация доводила Сидорова до бешенства: от Малышки, соглашавшейся со всем, что говорила Евстахова, проку не было никакого, один вред. Когда проблема котенка обнаружила себя в первую же ночь, половина трюма проснулась от диких воплей собственно Малышки, которая возвращалась от параши к матрасу, решила в темноте, что перед ней корабельный котик, умиленно взяла животное на ручки – и тут наконец разглядела, что к чему. Последствия были ожиданными: Зиганшин признавать котенка отказался и три раза сплюнул через левое плечо, те, кто успел разглядеть маленькое чудовище, остались под большим впечатлением, и приведение их в порядок потребовало времени, в детском отделении творился хаос, а главное – не досчитались близнецов и принялись за их поиски. Истина стала ясна не сразу, но когда стала ясна, к облегчению примешалась серьезная забота о том, что делать дальше, потому как ночью котенок пробирался на палубу и жался к Василисе, и уже на второй день дети Ганя и Груша проснулись с красным горлом и одинаковой температурой 38,2, что не помешало котенку ночью снова выползти на палубу. Бдительная Евстахова тут же занесла его обратно в трюм и попыталась посадить на привязь, но двуликий зверь так орал в обе глотки, что спать оказалось невозможно. Идею предоставить котенку матрас и одеяло на палубе отвергли – больные дети, да еще и с забинтованной лапой, не могут спать ноябрьской ночью под дождем, как выразился Сидоров, ни в шубе, ни без. Почему-то очень заинтересовавшийся этой историей Гороновский предложил временно завести в трюм Василису, но Райсс сказала, что это произойдет только в том случае, если на палубу вместо Василисы пойдет спать сам Гороновский. Оставалась идея, которую в самом начале высказала Евстахова и с которой Малышка жарко согласилась, – временно устроить изолятор в одном из кубриков, а матросов попросить спать в кают-компании или спуститься в трюм. Как Сидоров ни крутил в голове эту идею, у нее был только один минус: в этом случае ему пришлось бы договариваться с Зиганшиным.