Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 84)

ГОРАЛИК. Это был год примерно 1986-й?

КРУГЛОВ. Да, где-то так.

ГОРАЛИК. А было представление, что хотелось бы публиковаться и вообще «быть поэтом» – то есть принять определенную социальную роль?

КРУГЛОВ. Было, конечно, но оно не было прямо-таки первостепенным. Я просто ждал. Я знал, что когда-нибудь рано или поздно что-то такое произойдет, где-то это все будет. Ждал, может быть, мечтал о чем-то, но каких-то таких попыток, что я вот это все сейчас брошу и побегу распихивать стихи и приобретать статус в литсреде, не было. У меня было много других вещей, которыми я занимался.

Естественно, семью надо было как-то содержать. Я пошел работать. Пошел я работать в театр кукол. Меня туда приняли монтировщиком. Там была прекрасная творческая атмосфера, замечательный коллектив и художников, и режиссеров, и кукловодов. Первый спектакль, который мы монтировали, был потрясающим. Приехал режиссер из Омска Борис Саламчев, он поставил «Снежную королеву». Технически спектакль был навороченный до ужаса, то есть там были все разновидности кукол, которые только можно представить. По-моему, только арбалесок и прыгающих кукол не было, а так были все. Были ростовые куклы, они изображали тех самых троллей, которые разбили зеркало. Но по характеру это были не сказочные черти, а какие-то хтонические существа, которые почему-то и рассказывали всю эту историю… Они руководили и Каем и Гердой и прочими, и марионетками, и тростевыми куклами, и были там мимирующие куклы, и такие сложные декорации, что спектакль надо было монтировать дня три. Концепция, короче… Сложный звукоряд: и Бах с Букстехуде, и, по-моему, Пярт, и всякие спецэффекты звуковые. Раздавались гром и молния, начинал звучать орган, куклы эти ростовые начинали двигаться, оживать и излагать историю про Кая и Герду… Словом, Питеру Бруку с Гротовским там делать нечего было. А на премьеру привели пятилетних детей, написано же – «Снежная королева», сказка!.. Куклы ожили, гром загремел, свет возблистал, раздался крик – ребенок в зале описался… Ну, спектакль потом шел какое-то время… Говорю же, творческая была атмосфера. Я, помню, написал даже пьесу для театра кукол – инсценировал «Крошку Цахеса» Гофмана, не знаю, где эта пьеса теперь…

Все-таки пришлось оттуда уволиться, потому что это уже был

1989 год, и в феврале родилась у нас дочь. Конечно, жене надо поставить памятник, потому что – трое детей… Дочь родилась тяжело, семимесячной, через кесарево, кило семьсот. В том самом шестом роддоме, в котором родился и я, его потом закрыли из-за ветхости.

Тоже хорошее было время. Пеленки, детские смеси… Поиски эти: в таком-то магазине выкинули «Пилти». Вот бежишь набираешь этого, сколько руки унесут. Время-то было талонное. Без талонов в Красноярске можно было купить только вьетнамский чай зеленый, а еще был замечательный кофе, тоже зеленый. В зернах, но зеленый. Надо было обжаривать самостоятельно. Благодаря этому кофе я, например, избежал увлечения Кашпировским, которого тогда активно показывали по телевизору. Мы решили один раз его посмотреть, сели, расслабились, а я поставил кофе жарить. Чувствую, гарью пахнет. Кофе сгорел! Денег нет, кофе последний – такая злоба на этого Кашпировского взяла, так с тех пор больше и не смотрели. Хорошее, веселое время. Читали все подряд журналы – из небытия возвращались неподцензурные писатели и поэты… Джинсы варили в отбеливателе… А стихи продолжали писаться, писаться и писаться. И потом, жена всегда ценила, читала то, что я пишу. Она все понимала, конечно. Но из театра кукол пришлось уйти. Потом какое-то короткое время я работал рабочим по зданию в Доме актера. Там, помню, была замечательная библиотека.

И вот с 1989 года теща и тесть, вышедшие на пенсию и уже три года жившие в Минусинске, они переехали из Норильска в Минусинск, сказали: «Что вы там болтаетесь, давайте перебирайтесь сюда. Здесь осядете, здесь можно найти и работу и жилье». И мы туда перебрались. И 23 года мы там прожили… Переехали мы в Минусинск в конце 1989-го – начале

1990 года. И начался новый, тоже замечательный, отрезок жизни, который, слава Богу, вот сейчас заканчивается. Я надеюсь, что уже закончился.

Приехали мы в Минусинск. Куда идти работать? Первым делом я опять же пошел в театр, в драматический на этот раз. В этом театре я был уже бутафором, то есть работником художественного цеха. И жизнь тоже опять началась театральная вполне себе. Спектакли, бесконечные декорации, бесконечные трения между исполнителями и сценографом, который хочет одного, а возможности есть сделать совершенно другое… В этом театре я даже был однажды сценографом. Мой товарищ был декоратором, он сделал декорации, а я нарисовал костюмы, к сказке про Ивана-стрельца и какую-то царевну-голубку. А еще однажды я был статуей командора. Был разовый выход, за который мне какую-то денежку заплатили. Это был спектакль «Тогда в Севилье», про Дон Жуана. С песнями, с жидким азотом, со стробоскопами и со всем прочим. И там была статуя командора в полный рост, в черных латах, с таким мечом. То есть технически это было как: полуобъемная фигура, на лист фанеры из пенопласта, тряпок и газет все лепится. У нас туда ушло ведро клея ПВА и, по-моему, полтора ведра казеинового клея. А что такое казеиновый клей? Это клей из вонючих костей. Он противно и сильно пахнет. Сверху все это было оклеено плотной тканью, и поскольку сроки подгоняли, командору не дали просохнуть и сразу же покрыли нитрокраской с графитом, то есть сделали гранитным. Естественно, все это казеиновое дело без доступа воздуха внутри протухло, и запах был такой – никакому моргу не сравниться. Монтировщики матерились: «Что это такое воняет?!» – «Да командор у них протух…» По крайней мере из зала этого не было заметно, это было заметно только актерам на сцене. И вот, в определенный момент спектакля раздается гром и молния, идет дым азотовый, и статуя командора начинает оживать. Ее под сурдинку убирают, и на ее место встает статист, наряженный в точно такие же латы… А поскольку по росту я подходил, то вот и побыл пару раз оживающей статуей.

Время было замечательное, голодное, но веселое. Все было по талонам, вместо зарплаты бесконечные отоварки. До сих пор помню одну из отоварок, которую привезли в театр: завхоз добыл на Канской табачной фабрике сигаретный лом. Такая некондиция, обломки сигарет, иные в метр длиной… Нам выдавали их на вес.

Мы тогда прожили пять лет в маленькой избушке. Совсем маленькой. Это то, что теща и тесть купили как дачу. Там был небольшой огородик соток в пять-шесть, избушка, деревянный сортир в огороде.

ГОРАЛИК. С маленьким ребенком – это было, наверное, очень тяжело?

КРУГЛОВ. Ну как сказать… В Красноярске дочка болела, потому что город не очень чистый, а вот в Минусинске стала поправляться. Она просто спала в коляске под окнами во дворе.

Печка топилась углем, вода таскалась флягой из колонки. Огород небольшой… Вот так мы жили. И вот тогда-то произошли некоторые события. У меня появился еще один друг, который был заведующим музыкальной частью в местном театре, его звали Август. На самом деле – Анатолий Иванович Васильев. Замечательный человек, хороший музыкант. Он учился у Шостаковича когда-то, преподавал в музыкальном училище, но волею судеб осел в Минусинске. У него здесь в Москве до сих пор много друзей. Вот Юрий Годованец, например, известный такой поэт и деятель культуры, помнит Августа, дружил он и с Тимуром Зульфикаровым… Август писал песни для Образцовой, сочинял музыку. И страстно любил поэзию, что-то писал сам, на почве поэзии мы и подружились. Он умер уже лет 70 с чем-то, в один день с папой Иоанном Павлом II… Умирал тяжело, от болезни почек. Я уже был священником тогда, исповедовал, причащал и соборовал его… Умер он в больнице, и в час смерти просил включить ему «Евгения Онегина», так и ушел под музыку.

ГОРАЛИК. Это 2004 год, да?

КРУГЛОВ. Да. И вот, году в 1990-м, как-то так мы совершенно случайно разговорились, в театре. Когда он упомянул Кортасара, я ему выдал какую-то цитату из «Игры в классики», он обрадовался, что кто-то в Минусинске читал Кортасара. И напросился к нам в гости. Я помню до сих пор Галино удивление. Она белье развешивает во дворе, тут заходит такая яркая фигура – высокий, тощий, лысый, с бородкой, элегантно одетый в то, что он смог найти где-то в секонд-хенде, – весь город на него смотрел как на попугая, потому что на фоне общей серой массы выделялся. Он вошел и сказал: «Простите, здесь живет Райнер Мария Рильке?» Она опешила, не зная, что ему ответить. Потом въехала в тему: «Здесь-здесь». Так Август стал у нас завсегдатаем… Он был человек одинокий, с семьей расстался давно, моя жена любила его кормить, опекать и все такое, и благодаря ему я черпал приток новой для себя литературы. Все, что он привозил, я поглощал. Он, по-моему, был знаком с Сашей Соколовым, еще до его отъезда, по крайней мере у него была фотография, где Соколов в шляпе с дочерью, работы Валерия Плотникова. Помню, как он привез томик в мягкой обложке – «Часть речи» Бродского, редкость в Минусинске, мы сняли с книги копию, а им подаренная самодельно переплетенная ксера «Записок Мальте Лауридса Бригге» Рильке у меня до сих пор на полке… Он был большим ценителем моих стихов, сильно это все во мне подогревал. Тогда у меня пошли уже косяком новые стихи, которые вошли потом в книжку «Снятие Змия со креста»… Август был и моделью для некоторых текстов…