Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 83)

ГОРАЛИК. Но ведь вы не закончили Красноярский университет, да? Как это получилось?

КРУГЛОВ. Очень просто – я ушел в армию, вернее, меня мама отправила в армию, чтоб я не женился.

ГОРАЛИК. Ничего себе.

КРУГЛОВ. С предполагаемой невестой, моей однокурсницей, мы познакомились во время фольклорной практики в деревне Большой Арбай. Что такое фольклорная практика – филологу объяснять не надо… Не знаю кто как, но я, отпетый лентяй, бабушек не пытал насчет устных форм народного творчества, не до того было, тут личная жизнь в разгаре, а просто в конце практики накатал в тетрадь из головы пару десятков частушек. Некоторые из них потом вошли в университетский сборник… А что, решил я, творчество – народное, а я что, не народ?

Ну а когда мать узнала, что я и на втором курсе толком не учусь и вообще собрался жениться, она приехала в Красноярск, пошла к военкому, упала в ноги и упросила забрать меня в армию… Меня вообще-то не должны были брать из-за сильной близорукости, но раз такое дело… А с невестой моей мы расстались позже, в письмах, уже когда я был в армии, так уж получилось.

Так что образования я толком никакого не получил, по своей же вине – кто балбесу не давал учиться… Помню экзамен по латыни. У нас была замечательная преподавательница, которая часто ездила к своему мужу во Львов, и для этого ей нужны были какие-то проездные документы. И ко мне она благоволила, потому что я печать на этих документах подделывал чернильной ручкой. Преподавательница эта вообще была лояльна ко всем проявлениям студенческого гаудеамус-игитура, но на экзамене она сняла с меня три шкуры. Я, помню, просидел там весь день, заходил четыре раза, пытался сдавать – она говорит: нет, вы ничего не знаете, выйдите и зайдите еще раз. Я сидел в коридоре, и уже к вечеру вдруг у меня щелкнуло в голове – и вся система латинской грамматики выстроилась в единое целое. Я написал ее на нескольких двойных листах, зашел, показал: так? Она говорит: вот теперь так. Четыре… Или, скажем, иностранная литература. Была краевая библиотека, куда все студенты ходили начитывать материал. Студенты прилежно сидели в читальном зале, обложившись книгами, и читали. Один раз пришел туда и я. А там тишина, тихо шумят вентиляторы, и сразу страшно хочется спать… Я открыл том Данте, прочитал только: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины…», вынул спички из слипающихся глаз, плюнул, закрыл это все дело и ушел. И вот на экзамене замечательная преподавательница, в самом деле чрезвычайно любящая свой предмет и известная своей восторженностью и сентиментальностью, меня экзаменует. И разумеется, я вытягиваю билет, в котором «Божественная комедия» и «Новая жизнь»… Настроившись ей в унисон, я говорю: знаете, у меня – Данте!.. Данте! – воскликнула она, схватившись за сердце, и слезы выступили у нее на глазах. Я говорю – да! Земную, говорю, жизнь пройдя до середины! – Я очутился в сумрачном лесу! – продолжила она. И мы хором закончили: утратив правый путь во тьме долины!.. Она мне поставила пятерку, и я ушел. Или тот же злосчастный немецкий, из которого я помню только одну фразу: «Дер винтер ист ДАААА!..»

ГОРАЛИК. Как вы уходили в армию?

КРУГЛОВ. Трагически!.. Во-первых, я был наголо стрижен, это страшное дело. Я спал даже в кепочке, чтоб никто не видел…

В армии я служил в железнодорожных войсках, что, в принципе, по статусу ничем не отличается от стройбата, только мы иногда стреляли из автоматов. А так – все то же самое. Служил я на БАМе, от Тынды до Комсомольска-на-Амуре, это так называемый восточный участок трассы. И как я сейчас понимаю, этот опыт стал замечательным в плане понимания мира и познания самого себя. Как сказал Григорий Померанц, «лагерь не меняет человека, не делает его ни лучше ни хуже, но он выявляет то, что в человеке есть». Вот примерно так со мной в армии и было, как бы я сейчас сказал, промыслительно.

Конечно, было и тяжело. Я там насмотрелся, помимо прочего, например на национализм, на уродливый результат советского эксперимента по выращиванию интернационального «человека новой формации»… По трассе батальоны так и назывались – чеченский, калмыцкий, казахский, по тому, кто держал там верх… Не было только русского батальона. И еще: к представителям титульной нации относились с презрением еще и за то, что они – неверующие, без религии и традиции, это было очень заметно.

В армии я встретил немало уникальных, интересных людей. И, кроме того, вынужден был научиться художественно-оформительскому делу, которое потом мне и в дальнейшем пригодилось. Был художником в армейском клубе. Как говорится, «жизнь заставит – будешь и сопливых целовать». Про одно только армейское народное искусство – дембельские альбомы, татуировки, про армейскую моду – можно трактат написать. В общем, кто не был, тот будет, кто был – не забудет 730 дней в сапогах… Потом в 1987 году был дембель, замечательная весна, возвращение домой.

ГОРАЛИК. Можно хотя бы вот этот кусок, год после дембеля. Вы вернулись? Это же вопросы, где вы жили, что вы делали, что было с работой?

КРУГЛОВ. Да, год между дембелем и женитьбой я провел в Богучанах. И, как я, недавно совсем, пересматривая свою трудовую книжку, обнаружил, работал даже. На должности руководителя кружка, на самом деле будучи художником-оформителем при той же самой школе, которую я закончил. Единственное, что я из этого периода вспомнил, – это что я в кабинете истории рисовал наглядные пособия. Там был шкаф с пятью дверками, я на них нарисовал пять общественно-экономических формаций, начиная от первобытно-общинной. Жутко вспоминать!.. Потом произошло знакомство с моей женой Галей. Собственно, знакомство произошло еще раньше, в первый год моей учебы в университете. Мы познакомились в театре. А в 1988 году произошла женитьба, причем очень быстро. Я, придя из армии, написал ей письмо в Красноярск, послал какие-то стихи, она мне ответила, завязалась переписка. Это происходило в январе, в апреле мы впервые увиделись, а в мае была свадьба.

ГОРАЛИК. В армии, после института, – что происходило у вас с текстами?

КРУГЛОВ. Тексты были, да. Они были постоянно. Другое дело, что от них мало что осталось в памяти, но это были тексты, это уже были стихи. Настоящие стихи начались с 1988 года, это я тоже хорошо помню, причем даже некоторые из тех, которые потом приглянулись Диме Кузьмину и «Вавилону»… В ту пору мне казалось, установка смысловая такая внутри была, что мне суждено быть поэтом, что вот это – дело всей моей жизни.

ГОРАЛИК. Что это означало – буквально, в плане повседневной жизни?

КРУГЛОВ. Ну, это означало жить, конечно, как-нибудь работая, но при этом так, чтоб меньше всего тратить на работу сил и времени. А все посвящать стихам.

Начитавшись биографий поэтов, заранее вписываешь себя в какой-то сценарий… Нимало не представляя себе, что жизнь больше, неожиданнее и подлиннее любых сценариев. Еще бы. Что мог знать молодой сопляк!.. Знаете, многие тоскуют, мол, вернуть бы юность. Мне эта тоска совершенно чужда. В жизни только раз бывает восемнадцать лет, и слава Богу, я считаю.

ГОРАЛИК. Вы познакомились со своей нынешней женой и женились. Жизнь поэта с женой – это не то же самое, что жизнь поэта без жены. Как стала устроена жизнь?

КРУГЛОВ. Да, валтасарова фраза «Поэты не приносят женам счастья» у многих стихотворцев горит на стене… Жена моя Галя закончила пединститут в Красноярске. Причем она перед этим закончила музыкальное училище в Норильске, откуда она приехала. Она очень любит музыку, у нее замечательный голос. И она хотела и дальше продолжать то же самое, но тут встал выбор. Как всегда бывает: три дороги, камень, на камне ничего не написано, а надо идти куда-то… Она поступала в Красноярский институт искусств, но у нее не вышло. Решив, что лучше синица в руках, она поступила в пединститут, а потом преподавала в школе английский язык, и до сих пор владеет им, она кстати очень хороший педагог, основательный.

ГОРАЛИК. Она тогда продолжала жить в Красноярске?

КРУГЛОВ. Да, студенческой жизнью своей. Но такой уже довольно основательной, все-таки человек была уже самостоятельный, взрослый. Она достаточно крепко стояла на ногах.

Свадьба была в Богучанах. Приехала ее старшая сестра. Были мои одноклассники, друг мой был свидетелем на свадьбе, бил бокал из-под шампанского, долго и безуспешно, об деревянный тротуар… И после того мы уехали в Красноярск. Как-то само собой подразумевалось, я понимал, что ни в коем случае не надо жить ни с какими родителями.

Мы жили в Красноярске. Снимали комнату. Из имущества у нас был матрас. И первое приобретение семейное – мы приобрели два книжных шкафчика, чтоб туда можно было многочисленные книги поставить. Это было прекрасное время. Я Гале читал вслух, прочел «Мастера и Маргариту», «Барьер» Вежинова, «Крейцерову сонату» Толстого. Она мне открыла романы Мердок, Кафку, еще чего-то, то есть вещи, которых я не знал. И конечно, это было время стихов.

Стихи были всегда, вне зависимости от состояния. Были попытки, одна или две, где-то эти стихи издать. Мы пришли в журнал «Енисей», такой солидный красноярский журнал. Друг меня заставил набрать стихов и туда притащил. Редактор почитал стихи и там что-то говорил, что «вот он Вознесенскому подражает – у него слово „Бог“ встречается…». Так ничем это дело и не кончилось, да я и не жалею.