Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 77)
ГОРАЛИК. Как это было – и с человеческой, и с организационной точки зрения? Какие-то спонсоры?
ЗВЯГИНЦЕВ. Разумеется, были спонсоры. Легко или не очень, но можно было найти человека, который просто отвалит из мошны денег на благое дело. Плюс еще и в том, что тогда государству было не особенно до культуры-то. Но делать такой фестиваль, с минимальным количеством помощников, из года в год – энтузиазм энтузиазмом, только это огромная работа, просто высший пилотаж.
ГОРАЛИК. Еще про этот период порассказывайте, пожалуйста?
ЗВЯГИНЦЕВ. Литература, фестивали, книжки, выступления. Кстати, чем еще хороши фестивали – иногда встречаешь на них людей из собственного города, которые просто не входили раньше в твой круг общения. Например, в Керчи я познакомился с художником Дмитрием Канторовым – другом на всю жизнь. Знаете, не так много встречается людей, которые совпадают с тобой почти во всем; Канторов именно такой. Главное, наверное, в отношении к собственному творчеству как глубоко личному делу. Как бы это объяснить без высокопарностей. Ведь для себя любимого или тех, кого любишь, ты не делаешь ничего такого, за что сейчас или потом будет стыдно?
У Мити в то время была мастерская около Патриарших прудов, просто центр притяжения всех и вся. Туда очень разные люди приходили: поэты после вечеров в Чеховской библиотеке, компании художников, с которыми Митя делил сквоты в конце 1980-х, артисты, музыканты. И хозяин совершенно естественно всех объединял, как хороший тамада, всем было достаточно личного пространства. Это очень, очень важно. Как-то в первом часу ночи мы с Митей решили сходить за добавкой в круглосуточный магазин на Патриках. Зима, все пушистое, фонари горят. Рядом останавливается машина; Евгений Бунимович приехал домой. Мы втроем стоим, вокруг никого, стоим и смеемся: «Женя, не хотите с нами в магазин?» «Спасибо, друзья, не хочу!» Вот если бы так всегда, у поэтов и художников…
Еще на эту тему: одна из моих любимых книг, «Из первых рук» Джойса Кэри. Кто не читал, рекомендую.
ГОРАЛИК. Где вы жили все это время?
ЗВЯГИНЦЕВ. Как раз в 1998-м мы со Светой стали жить в Орехово-Борисово. В моей жизни опять появилось Царицыно – совсем недалеко от нашего дома, мы туда по вечерам ходили гулять.
ГОРАЛИК. Царицыно тогда ведь было совсем другим, никакого нынешнего благолепия?
ЗВЯГИНЦЕВ. Нет, сплошные романтические руины, совершенно заросшие. Со стороны метро «Орехово» среди торчащих из земли фундаментов деревенских домов рос яблоневый сад; дальше, на полпути к Хлебному дому, стоял здоровенный ангар-оранжерея, в глубине которого было спрятано наше любимое кафе. Сразу за ним – полуразрушенная дача Ольгина. То в одном, то в другом месте парка возникал бело-синий полосатый забор польских реставраторов, так же быстро появлялись и исчезали кочующие точки общепита. И было в этом что-то совершенно естественное – что есть такой огромный мир, которому изначально не суждено быть завершенным, зато он столько видел и столько в себя вместил. Есть такое определение «архитектурный театр», когда одна постройка зрительно организует свое окружение и ты видишь многоплановое, как несколько театральных кулис, пространство. Такое было задумано на Театральной площади, например (разумеется, до постройки «Метрополя» и «Москвы»). Нечто подобное можно наблюдать и в Царицыно, причем это был такой театр импровизации, где никогда не знаешь, что случится в следующий момент. Если осенью идешь через Большой мост к Виноградным воротам, чувствуешь себя жителем европейского городка XVIII века, если зимним вечером смотришь сквозь заснеженную поляну на горящие окна Оперного дома, видишь всамделишную Рождественскую сказку, неизвестно откуда взявшуюся в лесу. И еще тысяча подобных «если».
А потом все стало быстро-быстро преображаться и получилось то, что есть сейчас. Главное даже не то, что в Хлебном доме стоят пластиковые окна. Просто исчезли сценарии, скучный стал театр. Вроде Малого – со всем уважением, конечно, но вы туда часто ходите? Вот и нам не очень интересно.
ГОРАЛИК. Как в конце 1990-х была устроена жизнь ваших текстов?
ЗВЯГИНЦЕВ. Если говорить о литературной жизни, то в это время она была – полагаю, не только для меня – совсем по-другому структурирована. Существовало несколько реперных точек. Клуб «Авторник» в библиотеке в Новодевичьем проезде; у меня там был вечер в день Святого Валентина, я запускал в публику шарики и самолетики со стихами. Там же мы на пару с Михаилом Павловичем Нилиным устроили вечер «Гемисферы». «Крымский клуб» Игоря Сида. Клуб «Классики XXI века» Руслана Элинина и Алены Пахомовой в Чеховской библиотеке; я там много раз выступал, даже устроил (в 2000-м, по-моему) «презентацию будущей книги». Эта книга вышла в 2001-м в поэтической серии издательства ОГИ, вот еще одно славное место. Именно мое, что немаловажно. Разумеется, когда-то все деревья и бутылки казались большими, но все-таки это время было, на мой взгляд, на редкость безоблачным для поэзии. Казалось, что советской литературы никогда больше не случится, а литсообщество не успело еще разделиться на несколько непримиримых кучек. В 1998-м я закрыл свою студию и стал наемным работником. В той же самой сфере – полиграфия, дизайн, реклама. С начала нулевых работаю по своей нынешней рекламной специальности – арт-директор.
ГОРАЛИК. Арт-директор – это же еще и какое-то руководство людьми зачастую?
ЗВЯГИНЦЕВ. В рекламе не совсем. Это, скажем так, некая творческая единица в рекламном агентстве. Обычно даже не единица, а часть пары, состоящей из арт-директора и копирайтера. Если очень грубо объяснять: визуальщика и текстовика.
ГОРАЛИК. Как тогда устроен день Н. Звягинцева?
ЗВЯГИНЦЕВ. Есть агентство, ему заказывают рекламу. Она может быть разной: полноценные рекламные кампании, которые связаны с телевизором, радио, интернетом, наружкой, прессой, рекламными материалами в местах продаж, специальными мероприятиями. Или только кампания в прессе, или только промо. Арт-директор отвечает за визуальную часть рекламной кампании – придумывает ее образ (это называется
Мое первое рекламное агентство сидело на Садовой-Кудринской, у выхода с новой территории зоопарка; окна выходили на крышу террариума и заброшенный планетарий. Очень любили у нас на эту тему корпоративно пошутить: нахождение в гадюшнике – не повод не думать о звездах… Потом были более крупные, уже международные сетевые агентства, стало одновременно интереснее и сложнее. Больше роликов, съемок. Интересная, кстати, история – ролики. Как научиться многое сказать и показать за 30 секунд. Или даже за 10.
ГОРАЛИК. На фоне частого отношения к рекламной деятельности как к профанной, низкой, хочется спросить: вам бывает интересно? И если да – за счет чего, что удается видеть как «интересное»?
ЗВЯГИНЦЕВ. Творческая профессия, которая имеет много ограничений, поэтому говорить, что это в чистом виде самовыражение, неправильно. И потом, любая реклама – это просто сообщение, адресованное некому, широкому или узкому, но все равно ограниченному кругу лиц, которых это сообщение должно заинтересовать. А все остальные воспринимают ее просто как картинку с буковками, которая может их рассмешить, вызвать раздражение, обидеть или оставить равнодушными. К тому же большинство людей имеет представление о рекламе из романтических книг наподобие «99 франков» или «Generation P». Кстати, может быть, это и к лучшему. Но профессия интересная, в ней работают люди многих специальностей (не только дизайнеры и копирайтеры), и требования ко всем очень жесткие.
ГОРАЛИК. Очень много мозга выносит повседневно?
ЗВЯГИНЦЕВ. Выносит. Это нормально. Я привык.
ГОРАЛИК. Коллеги наши очень часто говорят о том, как тяжело переключать голову из, условно, арт-директора в модус человека, который пишет текст. У вас получается?
ЗВЯГИНЦЕВ. Смею думать, что да. Недопустимо, чтобы работа жила вместе с тобой, надо уметь переключаться. Действительно, в рекламе работает (или прошли через это) достаточно много поэтов: Львовский, Мосеева, Данильянц, многие и многие другие. В основном это копирайтеры – люди, которые работают с текстовой составляющей рекламы (у меня, кстати, есть копирайтерский опыт, но это не мое). Однако мне кажется, что любая серьезная профессия требует от человека очень многого, как ни банально это звучит. И потом, что-то я не вижу вокруг ни одного профессионального поэта (имеется в виду источник дохода). Такого, из старой байки про ресторан ЦДЛ – «что же ты, сука, за день сочинил, что так устал?».
ГОРАЛИК. Мы постепенно подбираемся к середине 2000-х.
ЗВЯГИНЦЕВ. То время уже можно сравнить с нынешним. Все нулевые годы в Москве проходят Биеннале поэтов. Первая была в 1999-м, но тогда это был скорее междусобойчик. А начиная с 2001-го – масштабное мероприятие на нескольких площадках, с большим количеством приглашенных авторов: Россия, ближнее и дальнее зарубежье, весь мир.