Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 78)
Поменялся формат литературных вечеров, чтений. В начале – середине 1990-х поэзия существовала по библиотекам, каким-то квартирникам. Появление таких площадок, как ОГИ, и производных от них было востребовано некой культурной публикой, какой-то частью городской тусовки, которая таким образом просто проводила время. Демократичный кабак с хорошим книжным магазином, с литературной и музыкальной программой – эта модель отлично работала все нулевые.
Появилась группа «Культурная инициатива», Данил Файзов и Юрий Цветков, которые устраивали огромное количество мероприятий, в разных форматах, на множестве площадок. Литературная жизнь стала гораздо более плотной – каждый вечер одно, а иногда сразу несколько событий. Правда, именно тогда стало уже невооруженным глазом заметно желание кураторов разных площадок «разбежаться», обзавестись своей тусовкой. В 1990-е еще худо-бедно соблюдалась конвенция о ненападении (например, кураторы заранее согласовывали свои программы, чтобы в один день не было пересечения важных мероприятий), а в нулевые уже каждый за себя, на войне как на войне.
ГОРАЛИК. Получается (кажется), что люди, окружение, друзья – это очень важно для вас. Коллеги, профессиональный круг.
ЗВЯГИНЦЕВ. Может быть, так оно и есть, со стороны виднее. Но среди моих друзей, моего круга общения, литераторы составляют относительно небольшую часть. А остальные – одноклассники, сослуживцы, коллеги, люди, с которыми мы вместе путешествуем, вместе проводим время, – не сказать чтобы такие уж знатоки и любители поэзии. Я, конечно, приглашаю их на разные знаковые для себя мероприятия, вроде презентации новой книжки, но стараюсь не злоупотреблять доверием. Хорошего понемножку…
ГОРАЛИК. Для вас стихи и общение с людьми – это какая-то цельная история?
ЗВЯГИНЦЕВ. Интересно, как люди читают стихи, – разные люди, разные стихи. И как реагирует публика. Это ведь тоже важная тема для разговора: многие, даже искренне любящие поэзию, на самом деле знают ее в пределах маленького временного отрезка, с ограниченным набором авторов, а вокруг высокий забор! В 2004-м Кузьмин устроил мероприятие под названием «смена поколений». Авторы, дебютировавшие в начале 1990-х, передавали символическую эстафету более молодым, из нулевых, для многих из которых стартовой площадкой был интернет. Огромный зал, набитый битком; я так понимаю, пришли поклонники, просто друзья и с той и с другой стороны. Тем более странно было наблюдать, как люди, которых я не раз видел на «вавилонских» литературных вечерах, чувствовали себя явно не в своей тарелке; слом шаблона, так сказать. «Вы слышали? И это стихи? Как ей не стыдно такое говорить, „я кончаю“!»
Грустно. Еще и потому, что люди сами возводят забор и даже надстраивают со временем. Круг единомышленников – это, конечно, неплохо. Но когда я в последние годы приходил в Билингву (а нет ее уже) на какой-то вечер, я более или менее точно знал, кто будет сидеть в зале. Если я по старой памяти загляну в Чеховку, я тоже буду это знать наперед. Поэтому фестивали как раз интересны тем, что ты можешь поменять картинку, узнать для себя что-то новое.
Про 2007-й. Я начал много ездить – просто как турист, по работе. Первый раз побывал в Лондоне, Барселоне. Это был для меня богатый на фестивали год – Калининград, Питер, Нижний, Норильск. И дальше – все больше поездок, выступлений, городов, стран. Вологда, Киев, Харьков, Львов, Вашингтон, далее везде. В Киеве вместе с Файзовым, Цветковым, Давыдовым и Афанасьевой организовали поэтическое движение Белок. В Нижнем появился один из моих любимых фестивалей – Речет, на который стараюсь ездить каждый год. Потом была поездка в Италию по стипендии Фонда Бродского. Тут вот что вспоминается. Михаил Айзенберг в 1990-е вел в журнале «Итоги» свою колонку. И был там рассказ, как автор чуть ли не первый раз в жизни оказался за границей. Конец 1980-х, дело было в Греции. Они прилетели очень поздно в аэропорт, их в темноте привезли в отель; сильно усталые, они завалились спать. А утром он выходит в туалет, там картинки на стенах висят, и на одной из них – Акрополь. А потом автор замечает, что картинка движется… История заканчивалась фразой: «Так я впервые увидел Акрополь. На сороковом году жизни, из окна сортира». Я ему очень часто вспоминаю эту фразу: «Миша, я стал путешественником в том числе потому, что это прочитал…»
ГОРАЛИК. Ваши собственные тексты меняются от того, есть коммуникация или нет?
ЗВЯГИНЦЕВ. Я думаю, меняется отношение – может быть, даже не к стихам, а просто к жизни, к себе. Но отношение к поэзии как частному делу так со мной и осталось. Помните, в Калининграде вы спросили меня по поводу поколенческих стихов? Я тогда написал цикл «Метро», попытавшись передать эмоциональный фон знаковых для меня мест на карте Москвы. Интересно, что я буду думать об этом лет через десять.
ГОРАЛИК. В каких условиях текст пишется, а в каких нет (если это не очень сложный – а вернее, не слишком приватный вопрос)? Вы не пишете каждый день по три стиха.
ЗВЯГИНЦЕВ. Нет, совсем не сложный. Действительно, трех стихов в день у меня не бывает, на бегу тоже ничего хорошего не получается. Все-таки необходимо некое спокойствие, уединение. В последние годы много времени проводим на даче у нашего давнего друга Вадима Фролова, в Перхушково. Замечательное место, практически второй дом; там нашествия огромных компаний друзей совершенно естественно сменяются отрезками дорогого одиночества. Практически всю книжку «Улица Тассо» я написал там.
ГОРАЛИК. У вас есть какое-то ощущение того, как соотносятся «пространство людей, которые пишут тексты» и «я»? Важно ли это соотношение, местоположение этого «я» относительно «пространства людей, которые…»? Есть ли ощущение себя частью какого-то большего процесса? И – если есть – как меняется этот процесс?
ЗВЯГИНЦЕВ. Да, это не про две морковки рассказать… Я люблю общаться с себе подобными, но все равно – «живи один». Опять же, что ты сам ждешь от этого общения. Ведь все прекрасно понимают, что если множество умных, талантливых, образованных и так далее собираются толпой, определяющим словом и будет «толпа». И всегда есть опасный соблазн вести себя соответственно, как человек толпы, в системе координат «свой – чужой».
Вот совсем недавно закрылась Билингва. Многих площадок, которые формировали литературную ситуацию последние 10 лет (а если брать «Проект ОГИ», то и все 15), больше нет. С другой стороны – сценарии для этого пространства тоже остались в прошлом. Значит, будет появляться, происходить что-то новое. Оно, собственно, давно уже происходит, живет своей жизнью.
ГОРАЛИК. В чем главное изменение?
ЗВЯГИНЦЕВ. Изменилась аудитория. В рекламе есть такой термин «360 градусов», когда кампания раскладывается по разным направлениям, всем возможным каналам коммуникации. Именно это сейчас и происходит в поэзии, даже если брать в расчет одну Москву. Хотя географические границы сейчас абсолютно условные.
ГОРАЛИК. Редко говорят: мне важно, кто будет меня слушать, и мне важно, чтобы меня слушали другие люди. Расскажите, если можно, как это у вас устроено?
ЗВЯГИНЦЕВ. Да, это ужасно интересно – некая реакция, обратная связь. Я читаю без бумажки, поэтому вижу людей, которые сидят в зале, и понимаю, слушают меня или не слушают, реагируют или нет. Вот на Украине, по моим наблюдениям, не бывает нулевой реакции, сколько бы в зале ни находилось слушателей, какого возраста и так далее. А в России – запросто. Несколько лет назад меня и еще нескольких авторов пригласили выступить в Липках на форуме молодых писателей. Полная аудитория человек на 200. Читаю и понимаю, что читаю в мыло. Сидят люди с какими-то оловянными глазами. То есть видно, что они слушают, но что они слышат и слышат ли вообще, совершенно не понятно. Возможно, это тоже полезный опыт, но довольно своеобразный, такого больше не хочется. Еще, пожалуй, какой-то совковой реакции.
ГОРАЛИК. Например?
ЗВЯГИНЦЕВ. Представьте себе не слишком большой город. В нем обязательно есть Союз писателей, а чаще два или три. Люди из этих Союзов всегда приходят на фестивальные вечера. Дядя в пиджаке с галстуком, тетя с халой на голове. Вот в Новгороде было. Пришел дядя, который задал вопрос еще до того, как начали читать. Вопрос был наподобие «Чьих вы будете, ребята?» Я вот такой-то, председатель местного Союза писателей, мы вырастили 50 молодых дарований, провели 40 симпозиумов, а вы кто? Под кем ходите? А перед ним сидят Гандлевский, Айзенберг… Вот такого тоже не хочется, хотя это не страшно, а скорее забавно.
ГОРАЛИК. Расскажите, если можно, про то, что происходит у вас с текстами сейчас. И – отдельно – про динамику, изменения?
ЗВЯГИНЦЕВ. Недавно прочитал про себя: этот автор как что-то такое выбрал 20 лет назад, так и идет. А я чувствую, что меняюсь, и стихи меняются. Мне кажется, в какую-то хорошую сторону. Стал меньше бояться экспериментировать. С рифмой, с размером, с каким-то внутренним воздухом стихотворения. То есть я и раньше это делал… Как-то, лет 15 назад, я написал верлибр, прочитал его на каком-то вечере, а Илья Кукулин, который сидел в первом ряду, открыл рот – дескать, надо же, оскоромился Звягинцев, написал верлибр. Но это было сделано чисто для прикола; возможно, чтобы увидеть такую реакцию. А сейчас, когда я делаю подобные вещи, мне просто интересно, что получится, если вот так поиграть.