Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 79)
ГОРАЛИК. У вас ведь недавно вышла книжка?
ЗВЯГИНЦЕВ. Де-факто в конце 2011-го, но в выходных данных стоял 2012-й, а в этом году я получил за нее премию «Московский счет».
ГОРАЛИК. Как у вас возникает ощущение, что вот это – книжка? То есть что вот на этом месте, после этого текста, ставится некая точка, и тексты собираются в книжку? Что вот этот корпус – это книжка?
ЗВЯГИНЦЕВ. Эта книжка, «Улица Тассо». Примерно половина стихов – то, что я написал после Италии. Эта поездка совпала с тем, что я поменял работу; вернее, мне пришлось ее бросить, чтобы поехать в Италию. И было чувство, что это переломный момент; что-то необычное должно произойти в моей жизни. Так и случилось: влюбился в эту страну по самые уши, неожиданно для себя заговорил по-итальянски. Главными городами маршрута были Венеция и Рим, помимо них мы с женой объехали еще полстраны. Открыли несколько мест только для нас, в стороне от туристических тропинок; главная такая находка – город Бергамо. Там, собственно, мне и пришла в голову идея цикла под названием «Улица Тассо», который дал название книжке. Была еще крыша дома Бенедетты Сфорца в Риме, где мы жили, с видом на собор Святого Петра в нескольких сотнях метров – я каждый вечер выходил на нее с бутылкой вина, весь мир был вокруг. А потом где-то полгода работы не было, зато было много свободного времени, просто сидел и писал. И как-то вокруг этого итальянского цикла совершенно естественно скомпоновались и стихи, которые были до этого, и какие-то совсем новые. Такая вот итальянская книжка получилась.
ГОРАЛИК. Есть мысли о прозе?
ЗВЯГИНЦЕВ. Есть. Случается же такое: читаешь чужое стихотворение и думаешь «Надо же, ведь это я мог написать, это мой стишок». Так вот, в последнее время в моей жизни появилось несколько книжек (не буду их называть), которые я прочитал и почувствовал, что мог бы их написать. Сюжет, язык, на котором говорит автор, манера обращения к читателю – это же мое, абсолютно мое!
ГОРАЛИК. Расскажите про «это мог бы быть мой стишок»?
ЗВЯГИНЦЕВ. Я иду в компании десяти человек, на лугу пасется зеленая лошадь. Я ее вижу, а все остальные не видят. И тут я узнаю, что кто-то описал эту лошадь так, как увидел ее я.
ГОРАЛИК. Это хорошо?
ЗВЯГИНЦЕВ. Это просто замечательно.
ГОРАЛИК. Каково идеальное бытование вашей собственной книжки? Каким образом она могла бы быть издана, какими были бы идеальные отношения с издательством, какой жизнью эта книжка могла бы жить?
ЗВЯГИНЦЕВ. Когда понимаешь, что это книжка? Знаете, у меня это каждый раз происходит совершенно естественным образом. Просто чувствуешь, что «территория закрывается», хватит. А взаимоотношения с издательствами – это посложнее. «Смотря какая бабель», как говорил Семен Михайлович Буденный. Поэты в редких случаях могут серьезно влиять на издательские процессы.
ГОРАЛИК. А если бы это был волшебный мир, где все возможно?
ЗВЯГИНЦЕВ. Я бы придумал, как отправить книжку в плавание, чтобы ей было хорошо.
Сергей Круглов
ГОРАЛИК. Расскажите, если можно, про вашу семью до вас.
КРУГЛОВ. Я родился в Сибири, там все были ссыльные-пересыльные, родословную своих предков шибко-то никто не знает. Знаю, что у меня были – где-то далеко – краковские поляки, были цыгане, были русские. Ближайшие мои предки со стороны мамы, бабушка и дедушка, приехали с Урала, то есть были крестьяне, вот там-то где-то как раз и были поляки с цыганами. Я рассматривал фотографии 1920–1930-х годов – мои деды, здоровые такие, кудрявые, как артист Николай Сличенко… Они перебрались в Сибирь с Урала. Дед, которого я помню, Тихон Иванович, был тоже видный партиец, военком Омской области. Моя бабушка, которая, собственно, меня и вырастила, бабушка Фаина (она уже давно умерла), была просто домохозяйкой. Жили они довольно скудно – дед отличался честным и нетерпимым характером Павки Корчагина. Однажды, это было в войну (мама моя была еще маленькая), бабушка попыталась воспользоваться партийным спецраспределителем, так дед ее чуть не убил после этого. Благодаря тому что бабушка хорошо шила всю жизнь, как-то они жили. Ну, кроме того, был огород, дед сам любил возиться в огороде – разводил знаменитые помидоры. Огромные – вот такие – в три кулака помидоры, которые в моем детстве еще сохранялись, долго после его смерти…
Часть детства моего прошла на Ангаре, в суровых климатических условиях, но даже там бабушке удавалось продолжать выращивать эти дедовские помидоры. После того как дед Тихон ушел на пенсию (я его помню довольно хорошо, я вообще помню довольно хорошо свою жизнь, ну, не с пренатального, конечно, периода, но, скажем так, примерно от рождения. Мама никогда не могла в это поверить, говорила: «Ты все выдумываешь, не может ребенок себя помнить всю жизнь!», но когда я начинал приводить примеры всякие, описывал обстановку или события, она поняла, что это так и есть). Вот поэтому деда я помню. Он умер, когда мне было, наверное, года два. Он вышел на пенсию, страдал сердечными заболеваниями всякими, что не удивительно для человека, у которого была такая биография. Как рассказывает мой отец, последнее событие, которое на деда сильно повлияло и довело его до инфаркта, – он стал на пенсии слушать «Голос Америки» и однажды услышал, как по «Голосу Америки» демонстративно поздравили с днем рождения директора одного сибирского военного закрытого завода, дескать, знаем мы все ваши советские военные тайны. На деда это произвело гнетущее впечатление: «За что боролись?!», и был инфаркт, который он не пережил… В силу мягкосердечности и кротости моего отца, он был тем человеком, который должен был все это от деда выслушивать. Они по утрам ходили на рыбалку, брали с собой авоську, в которую клали бутылки «Агдама», и там, на берегу реки, обсуждали текущие события.
Мы жили тогда в поселке Березовка под Красноярском…
В Красноярске я и родился, в 1966 году. И вот там мы жили первые годы моей жизни, потом уже переехали на Ангару, то есть на север. Красноярский край – большой, Ангара – на севере.
Вот это мои ближайшие предки со стороны мамы.
Со стороны отца (они разошлись, когда мне было восемь лет) была бабушка, она умерла в прошлом году, в возрасте 92 лет. Жила в Красноярске, там у меня живет отец… А вот с дедом со стороны отца, то есть его отцом, связана история романтическая. Человек, который его воспитывал, как он узнал уже в зрелом возрасте, это был не его отец. Он был начальником зоны в Канске, бывший питерский интеллигент, который волею судьбы попал в органы. Пил сильно, но при этом сохранил какую-то часть своей интеллигентности. А настоящий отец моего отца, как потом мы с ним узнали гораздо позже, был польский офицер, который во время войны по каким-то делам оказался в Сибири, там встретился с бабушкой – она женщина была видная, яркая, они полюбили друг друга. И вот так образовался мой отец. Это было в 1943 году. Затем этот офицер ее оставил, «был приказ ему на запад, ей в другую сторону»… И вот страстно и безответно любивший начальник зоны взял ее в жены. У них был еще один ребенок, младший брат моего отца. Вот такая трагедия неразделенной любви.
ГОРАЛИК. Это долгая история была, выходит?
КРУГЛОВ. Да, это продлилось достаточно долго. Но в конце концов она его выгнала, потому что он сильно пил от этой самой безответной любви… А работала она юристом, в тех самых Богучанах, на Ангаре, куда она впоследствии затащила моих родителей, она была районным судьей. Был один замечательный случай. В 1988 году я женился, и одно время мы снимали какой-то угол там в Красноярске с женой. И вот, обыкновенная такая квартира, хрущевская распашонка небольшая, хозяйка такая простонародная тетя. Однажды ночью вышел покурить на кухню, тут смотрю – гости: откинулся сын этой тетки, с зоны пришел. Встреча, конечно, выпивают сидят, ну и я тут. Разговорились, этот человек стал рассказывать, как водится, всякие легенды: «Сидел, мол, вот я там-то и так-то, „жизнь моя блатная, злая жизнь моя“, а сел-то я в Богучанах, а судья там – лютая, ты, пацан, даже не представляешь, какие судьи бывают…» Говорю: «Почему не представляю? Это моя бабушка». У этого разрисованного человека задрожали руки, челюсть отвисла… Грозной славой пользовалась в наших краях бабушка Елена!..
Никаких упоминаний о Боге, о Церкви со стороны моих бабушек и родителей никогда не было. Детские мои религиозные воспоминания связаны разве что с какими-то фильмами и книжками, в которых рассказывалось о злых старухах, которые заманивали пионеров в церковь. Это целая область литературы была, атеистической… Помню, в нашем советском быту были такие коробейники, которые часто косили под глухонемых, они продавали подпольный ширпотреб: продавали раскрашенные от руки фотографии котят, певиц каких-то, знаменитого югославского индейца Гойко Митича, порнографические карты… Среди всего этого были иконки, и к иконкам этим отношение было как к чему-то стыдному, запретному. Ощущение Бога при этом было устойчивое, но неоформленное, ощущение присутствия Кого-то в самой сердцевине красоты и пряности мира, такой пантеизм, присущий, думаю, каждому ребенку… Да и любовь Божью я ощущал – через любовь близких. Особенно бабушки Фаи, маминой мамы… Когда мои родители разошлись, бабушка Фая меня воспитывала.