Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 81)
ГОРАЛИК. Хочется вернуться к разговору про первый класс.
КРУГЛОВ. Да. Замечательная деревенская школа. Туалет типа сортир во дворе, гулкий спортзал с резиновым запахом мячей, изгнание с урока пения за то, что мы с другом дурачились и искажали песню про перепелочку…
ГОРАЛИК. Сколько человек было в классе? Вообще – как была тогда устроена деревенская школа?
КРУГЛОВ. В классе было, наверное, около двух десятков человек, не больше. В параллели было всего два класса, «А» и «Б», сам по себе поселок был небольшой. И школа, я так понимаю, образование давала неплохое. Конечно, сразу определились мои наклонности, то есть стало понятно, что я гуманитарий, который ни с какими точными науками не дружит. Причем я был гуманитарий довольно-таки ленивый, и если бы меня не понуждали старшие, то и в гуманитарных предметах бы отставал. Я помню, я очень долго страдал от того, что у меня не было даже своего почерка – тот почерк, который у меня был все основное время жизни, был скопирован с почерка моего товарища только в восьмом классе. Тому товарищу я страшно завидовал, он хорошо рисовал. Рисовал, кстати, и я с самого детства, никогда этому не учился, просто любил срисовывать рисунки из книг и рисовать свое. А систематически учиться чему-то мне всегда было страшно лень, я испытывал тоску.
ГОРАЛИК. Были же еще важные вещи в эти три первых школьных года (помимо учебы)? Друзья?
КРУГЛОВ. Конечно. Были друзья, правда, не такие, как мушкетеры у Дюма, или как, знаете, в книгах Крапивина. Я всегда себя чувствовал каким-то отдельным человеком, была какая-то грань. В зрелом возрасте я называл это «умением держать дистанцию»… По-настоящему у меня за всю жизнь друзей, может быть, было два. Один из них уже умер, а второй, кстати, тяжко болен в этот самый момент, он живет в Красноярске. То есть полноценной такой, воспетой в песнях, дружбы как-то никогда не было. Причем люди ко мне всегда тянулись, самые разные. С этими людьми в детстве сообща проделано было многое, начиная от классических выходок, например поджигание больничной помойки, потому что там были пузырьки, нам нравилось смотреть, как они взрываются, бросание в костер шифера, добывание карбида (что такое карбид в соединении с водой – всем известно), бесконечные часы на берегу Ангары – все было. Анекдоты и страшные истории знаменитые (я в качестве таковых пересказывал товарищам Мериме и Гоголя…). И игры были всяческие, начиная от солдатиков, кончая шумными и безобразными, вроде перестрелок пульками из самострела и так далее.
ГОРАЛИК. То есть вы были бодрый такой мальчик, несмотря на книги?
КРУГЛОВ. Конечно. Я очень много времени проводил на улице, тем более бабушка никогда этому не препятствовала.
ГОРАЛИК. Было что-нибудь, что вас заставляли делать помимо школы? Кружки, все вот это?
КРУГЛОВ. Нет. Систематические занятия спортом и всякие кружки (тем более такие, в которые меня заставляли бы ходить – попробуй заставь!..) меня как-то миновали. Разве что в старших классах – недолгое увлечение народным театром, была когда-то такая форма народного досуга, игрывал, помню, в «Ревизоре» то ли Добчинского, то ли Бобчинского…
ГОРАЛИК. До третьего класса вела одна учительница, а с четвертого начинались разные учителя?
КРУГЛОВ. Да, с четвертого класса начинались разные учителя. Мне это легко далось все, тем более что мальчик-то я был умный, на меня всегда возлагали надежды, которые не оправдывались по большей части. Чем еще была наполнена жизнь? А, ну разумеется, начиная, по-моему, лет с четырех все школьные годы были наполнены всякими любвями, само собой.
Вспоминаю один из первых опытов любви, когда я понял, что существует ответственность за другого, что вообще есть другой мир, не только твой. Причинять боль человеку – это действительно страшно… Была во втором классе у нас девочка, которой я нравился, и она мне. Она была библиотекарем в классе, и ей выговаривали, что она всегда Круглову хорошие книжки дает без очереди. Девочка была замечательная. А мы, мальчики, – как часто проявляли свои чувства? Дико, конечно, как дикобразы, лупили портфелями и так далее, это ужасное дело. Вот этот ее взгляд, полный безответной нежности и в то же время обиды, и собственный раздрай, мучительное ощущение гадости самого себя и мутных страстей, противоречивых, поднимающихся впервые со дна, – это потом мучило совесть…
И еще одно переживание мучительное, это связано с тем, что мы говорили о друзьях. То есть действительно люди как-то тянулись, и мне сейчас кажется, что они были чисты и замечательны, а я никогда не мог ответить им – не то что даже взаимностью, а просто… честно и на их языке, чтоб поняли. Вот это очень мучительное переживание. Как там у Лермонтова: «Делись со мною тем, что знаешь, – и благодарен буду я. А ты мне душу предлагаешь, на кой мне черт душа твоя?» Вот как-то так. Постоянное подспудное чувство вины перед всеми…
ГОРАЛИК. У вас в то время, в десять лет, было какое-то представление о том, кем вы будете, когда вырастете? Ребенка же примерно с десяти лет и начинают донимать этим вопросом.
КРУГЛОВ. Меня как-то не донимали, но какие-то мечты и помыслы были. В пятом классе у нас начинался иностранный язык. И вот классу предлагалось разделиться, кто пойдет на английский, кто на немецкий. У меня вдруг почему-то возник помысел, что я хочу быть ветеринаром, хочу лечить животных. Откуда взялось это у ребенка, я совершенно не помню (хотя во взрослом возрасте книги, скажем, Джеймса Хэрриота стали одними из любимых). И почему-то я считал, что для ветеринарства надо учить немецкий язык. Поэтому я стал учить немецкий, который, собственно говоря, в жизни мне никоим образом не пригодился. И второй был помысел у меня, что я хочу иллюстрировать детские книги, рисовать я всегда любил. Вот были какие-то такие у меня помыслы в ранне-среднем школьном возрасте, а так, чтобы кто-то донимал, кем ты хочешь быть, – особо не было. И всякие разные анкеты уже были позже, в старших классах.
ГОРАЛИК. Есть ощущение момента, когда жизнь постепенно начала становиться взрослой?
КРУГЛОВ. Да, примерно в 12 лет. До того мы жили, я говорил, в поселке под названием Манзя, потом мы переехали, появился отчим. Замечательный, кстати, человек, его зовут Диомид Александрович, он местный, коренной чалдон, охотник, рыбак, всю жизнь работавший на дороге, он строил дороги в Богучанском районе. Потом родилась моя младшая сестра… После этого мы жили в маленьком поселке, который назывался Невонка, примерно такого же размера и габаритов, что и Манзя, классический ангарский леспромхоз, где отчим работал дорожным мастером, а мама снова была главным врачом. А потом мы уехали и оттуда, мы переехали в районный центр Богучаны. Это было путешествие в центр мира… Богучаны – большое такое село старинное на берегу Ангары. И вот это вот ощущение, что я покидаю что-то навсегда, – первое острое ощущение перемен и взрослости. Мне часто снились потом эти поселки, этот крутой берег Ангары, сосны на нем. Очень часто мне снилась фраза: «Мороз и солнце, день чудесный», белая замершая Ангара, ярко-синее небо. Это была потеря детства, все менялось необратимо. Детский рай еще не ушел, но изменился… У Михаила Яснова есть стихотворение такое:
ГОРАЛИК. Какой она оказалась, эта взрослеющая жизнь? Каким был этот подросток?
КРУГЛОВ. Жизнь продолжала быть замечательной, но подросток, конечно, был с кучей комплексов, весь прыщавый и все такое. Но тем не менее все равно жизнь была и есть прекрасна.
ГОРАЛИК. Каково было в новой школе и на новом месте?
КРУГЛОВ. Нормально. Первое время в Богучанах я учился в восьмилетней школе. Новые товарищи, новая девочка в классе, новые увлечения. Никакого стресса не было по этому поводу. Замечательно проводили время, вполне по-пацански… Делали, например, пугачи – медная трубка, боек из гвоздя, резина, спичечные головки утрамбованные, разные поджиги из разных материалов. У наших отцов много всего было, это же таежные места, все отцы – охотники, у них таскали патроны, капсюли, порох. Однажды такую бомбочку бросили с обрыва вниз: школа стояла на берегу Ангары, над обрывом, а внизу на льду сидели рыбаки. И какому-то рыбаку прилетело… Потом вся школа стояла во дворе по стойке «смирно», директор выяснял: кто. Невинные детские игрища, принятые социумом как канон… Я во всем этом участвовал, но было ощущение, что я играю в спектакле…
ГОРАЛИК. Работаю своим парнем.
КРУГЛОВ. Да. Вот я работал своим парнем. А по-настоящему я – не отсюда.
ГОРАЛИК. Не было никого, кто бы давал вам ощущение, что вы «отсюда»? Никого, кто был бы похож на вас?
КРУГЛОВ. Нет, из людей – нет. Только книги. Музыка и кино в какой-то степени. И еще давало такое ощущение одно место… Богучаны – это такое длинное село, оно вытянуто в длину по берегу Ангары, а в ширину – поднимается в сопку, такую большую гору, заросшую тайгой. Мы как раз жили на краю села, у нас прямо за огородом начинались лесовозная дорога и тайга, по лесовозной дороге я зимой иногда хаживал на лыжах. А во дворе стоял гараж, с него был вид на село и реку. Это было мое любимое место, особенно по вечерам. Я забирался на эту крышу… Это место таких острых густых запахов, таежных, которых нет больше нигде, и звезды ночью – с кулак. Оттуда была видна Ангара, за ней дальше – другая сопка, и горизонт. И вот там, я знал, за той дальней сопкой и выше, там – лежит моя жизнь. Вот это место было моим другом. И потом, когда я уже закончил школу, я, приезжая в гости, продолжал залезать на этот гараж, с бутылкой коньяка, например, и сигаретой…