Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 76)
ГОРАЛИК. Простите, немного в сторону: мне давно хотелось спросить архитектора о том, каково это – знать, что результат твоей работы может зависеть от десятков факторов, на которые ты сам никак не можешь повлиять. Не будет здания – и все.
ЗВЯГИНЦЕВ. Конечно, обидно, когда работаешь в стол. Но только… Это стихи можно в стол писать, а проектировать в стол нельзя. Это было, наверное, главным аргументом, почему я ушел из этой специальности. А возможно, не произошло совпадения юношеских ожиданий с тем, что в конце концов получилось. Когда мне было 14 лет, я распланировал жизнь на 10 лет вперед: сначала я буду учиться два года на подготовительных курсах, потом поступлю в институт и отучусь два курса, потом меня заберут в армию – еще два года, потом вернусь из армии, еще четыре года доучиться, и будет мне 24 года. Так, собственно, и произошло. Я окончил институт, это был 1991 год, когда вся реставрация накрылась медным тазом.
ГОРАЛИК. Тогда же распределяли?
ЗВЯГИНЦЕВ. Распределяли, но уже не так жестко, как раньше. На старших курсах я проходил практику в институте Спецпроектреставрация на Измайловском острове и собирался после института там работать, даже письмо оттуда взял. А меня взяли и распределили в какой-то военно-строительный институт, почтовый ящик. Помню, воевал с ними месяца два. Проблема заключалась в том, что нужно было какие-то деньги институту платить за молодых специалистов. Военные платили, а эти… Я ходил к ректору, Александру Петровичу Кудрявцеву, который тогда был народным депутатом, очень-очень значительным лицом. Он что-то такое рыкнул – вякнул, от меня и отстали. И я стал работать в Спецпроектреставрации. Денег там почти не платили. Я к тому времени уже женился, потом у меня родился сын. В общем, через два года я оттуда ушел.
ГОРАЛИК. В чем заключалась работа?
ЗВЯГИНЦЕВ. Это была мастерская, которая занималась разработкой генеральных планов и охранных зон памятников архитектуры – в основном усадебных комплексов. Пушкинские горы, Мураново, Абрамцево, Спасское-Лутовиново. Кстати, мы недавно ездили на маленький поэтический фестиваль – вместе с Айзенбергом, Рубинштейном, Гандлевским – в том числе в Пушкинские горы. Очень сложное было ощущение, потому что я там был, когда работал в реставрации, раз двадцать: как самого молодого в мастерской меня обычно посылали документы согласовывать и тому подобное. А находилась мастерская на Измайловском острове, руководил ей Владимир Юрьевич Кеслер. Широкой души человек и необыкновенной пробивной силы – мне казалось, что абсолютно со всеми людьми, имеющими отношение к реставрации, охране памятников, музейному делу, он был на короткой ноге.
ГОРАЛИК. Про вашу семейную жизнь, если можно, – вы женились еще в институте?
ЗВЯГИНЦЕВ. Это был такой студенческий брак, который просуществовал года четыре. Саша, девочка из моей группы, благодаря которой я попал в еще один литературный круг. Она дочь поэтессы Ольги Чугай, благодаря которой в конце 1980-х появился один из первых советских неподцензурных поэтических сборников «Граждане ночи». Мы поженились на дипломе, а в 1992-м родился Максим.
ГОРАЛИК. Сложно это было?
ЗВЯГИНЦЕВ. Поскольку денег почти не платили, необходимо было заниматься еще и отхожим промыслом. Нетрудно догадаться, каким именно? Я рисовал акварели и сдавал их на Арбат. Все два года, пока там работал.
ГОРАЛИК. Вы проработали реставратором два года. Как сбежали, почему, куда?
ЗВЯГИНЦЕВ. Было несколько причин. Одна – что все-таки хотелось найти работу, которая бы кормила и не нужно было рисовать эти картинки, просто надоело. А еще история, связанная немного с честолюбием, потому что я хотел вступить в Союз архитекторов. Тогда для этого существовал ценз – минимум два года работы по специальности после института. Я работал в Спецпроектреставрации, на серьезных проектах, во многих из которых выступал автором, так что было, что показать. Я взял все положенные рекомендации, подал документы в Союз. И тут ценз подняли на год. То есть все готово, и вдруг – «чувак, тебе еще год служить». Я решил, что не буду терять год просто ради того, чтобы получить корочки. А в это время моя мама работала вместе с одним человеком, сын которого (мой ровесник) организовал собственный маленький бизнес – дизайнерскую студию. Это был 1993 год. Этому парню нужны были люди, и я пошел к нему работать.
ГОРАЛИК. Не интерьеры – то есть никак с основной специальностью не связано?
ЗВЯГИНЦЕВ. Нет, графический дизайн. Собственно, с компьютерной графикой я познакомился именно там. Дико, странно, потому что до этого я все делал «руками». Мой диплом – это 12 квадратных метров черчения, представляете? 12 подрамников метр на метр, общая композиция шесть на два. И все вручную. Процентов 80 времени тратилось не на проектирование, а на исполнительскую часть.
ГОРАЛИК. Не бывает ностальгии по занятиям архитектурой?
ЗВЯГИНЦЕВ. Есть ностальгия по времени, по отношениям. По тусовке у фонтана во дворе, закрывшейся пирожковой напротив. Вот недавно был вечер поэтов-архитекторов в МАРХИ. Я посетил свою альма-матер после очень большого перерыва. Немного грустно, и все. Не более того. К тому же архитектуру я не забросил. Время от времени делаю разные фрилансерские проекты, связанные с дизайном интерьеров, жилых и общественных. Вот что любопытно: для меня проектирование очень похоже на то, как пишутся стихи. Видишь пустую комнату с торчащими из стены проводами, что-то приходит в голову. Образ, расплывчатая картинка, как слово посреди стихотворения. И понимаешь, что именно должно получиться.
ГОРАЛИК. Какой была студия, в которую вы ушли, – и жизнь вокруг нее?
ЗВЯГИНЦЕВ. На самом деле именно в этой конторе я работал не очень долго; важно, что это был своего рода толчок в другую жизнь. Я научился тому, чему должен был научиться, это позволило войти в новую профессию и работать дальше. А студия была совершенно не по-современному устроенная, скорее компания молодых энтузиастов, которые замутили себе некий бизнес и плывут, постоянно на что-то натыкаясь. Зато таких персонажей вокруг, как в начале 1990-х, сегодня даже сложно представить.
ГОРАЛИК. И тогда же примерно появилась первая книжка?
ЗВЯГИНЦЕВ. У Кузьмина появилась издательская программа: на 30 долларов, которые дала ему исследователь творчества Бродского Валентина Полухина (ничего не могу добавить к этой истории, сам я с Полухиной не знаком), он смог выпустить две маленькие книжки – мою и Полины Барсковой. Дальше многоточие: вычитывали текст, отдали книжку в типографию где-то в Мытищах, ездили в эту типографию, книжка вышла. Это был март 1993-го. Первая книжка, «Спинка пьющего из лужи» (названием поделилось одно стихотворение). Все, у кого есть вторая, третья, десятая книжка, знают, что это значит – первая. Ты вроде появляешься из ниоткуда; все, так сказать, нажитое непосильным – вот оно, тоненькая книжка в мягкой обложке. И что будет дальше, совершенно непонятно. Вот сейчас в очередной раз подумал, насколько для меня, оказывается, важно это ощущение – места, территории. Сначала я хотел назвать книжку «Стихи о Москве и Санкт-Петербурге»; потом покрутил колесико и стало гораздо ближе – Рождественка, Кузнецкий Мост и все, что вокруг. Получается, с выходом книжки это уже не моя территория, я ей поделился. В реальной жизни так и получилось: через пару-тройку лет меня в этих местах уже не было.
ГОРАЛИК. Это мы сейчас движемся в сторону середины 1990-х. Как была устроена ваша жизнь в этот период?
ЗВЯГИНЦЕВ. В 1994-м был второй фестиваль молодой поэзии, в ЦДРИ. Снова толпа народа со всей страны. Потом какие-то совместные мероприятия, еще Вавилонские – чтения, публикации. В конце 1996-го у меня выходит вторая книжка. К тому времени мой брак распался. У меня тогда был свой бизнес, как положено в середине 1990-х, маленькая дизайн-студия. Это продолжалось года четыре. Я был таким вольным стрелком – бизнесменом, который писал стихи. Познакомился со своей второй женой. Тоже две морковки, кстати говоря. Похоже, у меня вся жизнь из них состоит. Моя вторая жена Света, с которой мы вместе уже 15 лет, а познакомились еще за несколько лет до этого. Она пришла заказывать визитки. Причем не в мою студию, а в ту, в которой я работал раньше. А там была какая-то большая загрузка, и Свету отправили ко мне, в офис на Кузнецком Мосту, который я тогда снимал. Интересное было место. Длинный коридор с множеством комнат (мне рассказывали, что в конце 1940-х там была шарага), в каждой какая-то фирмочка сидит, все со всеми дружат, праздники отмечают вместе. И вот Света пришла заказывать визитки. Собственно, все.
ГОРАЛИК. А литературная жизнь?
ЗВЯГИНЦЕВ. 1990-е – время поэтических фестивалей, насыщенное событиями. Тогда существовал Гуманитарный фонд с Михаилом Роммом во главе, выходила газета, множество мероприятий вокруг этого происходило. Например, Саша Голубев на рубеже 1980-х и 1990-х устраивал в Смоленске фестивали. Сейчас об этом мало кто помнит, но в Смоленск ездило огромное количество авторов. Или фестивали современного искусства и поэзии в Керчи, которые устраивал Игорь Сид. Это началось в 1993 году с достаточно камерного действа, где было человек 15 или 20. А дальше – огромные поэтические десанты в этот древний сонный город, чтения, разговоры, поездки на остров Тузла. Приезжали Аксенов, Битов, Войнович. Читал доклад поэт Сабуров, который тогда был премьер-министром Крыма. Во время его выступления записочки из зала слали; одна девушка в первом ряду говорит соседу в черном костюме: «Простите, вы не передадите записку на сцену? А то я не могу тянуться, у меня юбка короткая…» «У вас юбка, а у меня кобура, я тоже не могу…» В последний день фестиваля поэты выпили весь «Слънчев Бряг» в городе.