Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 74)

ГОРАЛИК. Хочется про что-нибудь оттуда подробнее рассказать? Ну, не знаю, выпускные экзамены?

ЗВЯГИНЦЕВ. Я сейчас сообразил, что не вспоминал о них ровно 30 лет. Это о чем-то говорит? Вот я общался с одноклассниками, с некоторыми из которых все эти 30 лет не виделся, и мы что угодно вспоминали (кто кому подсунул кнопку, в каком классе, на каком уроке), а вот выпускные экзамены…

ГОРАЛИК. То есть это было настолько, видно, не настоящее…

ЗВЯГИНЦЕВ. Абсолютно. Что-то такое, что надо просто выбросить из жизни.

ГОРАЛИК. Тогда давайте про поступление в институт. Нервничали?

ЗВЯГИНЦЕВ. Довольно сильно. Тогда был так называемый эксперимент, когда человек, который имел в аттестате средний балл выше, по-моему, 4, 75, при сдаче профилирующих экзаменов на «хорошо» и «отлично» автоматом поступал в институт. У меня был такой аттестат, а профилирующими были два экзамена, два рисунка. Мы сдавали вместе с приятелем, с которым вместе ходили на студию. Для экзамена по рисунку гипсовой головы у нас были особенные шпаргалки – маленькая бумажка, где нарисованы все семь возможных голов в профиль (как декабристы), а досталась нам голова Антиноя. Потом экзамен по композиции. Приятель получил 4 и 5 и поступил, а я – 4 и 4. И пришлось сдавать все остальное: математику, физику, сочинение, черчение. Это было жутко. Но как-то сдал.

ГОРАЛИК. Институт оказался похожим на то, чего вы от него ждали?

ЗВЯГИНЦЕВ. Да. Опять же я заранее знал про него очень многое. Да и компания, которую там встретил, была наполовину моя, поскольку я два года ходил на подготовительные курсы, после которых половина мальчиков и девочек вместе со мной поступила в институт. И это погружение в архитектуру… Первые два года в МАРХИ – это факультет общей подготовки, одна программа для всех, независимо от будущей специализации. Хорошо помню одно из первых заданий – нам раздали чертежи (так называемые «синьки») разных московских памятников парковой архитектуры, которые нужно было изучить на месте, сделать наброски, потом вычертить, отмыть тушью (интересно, существует еще такая техника?). Мне досталась беседка «Миловида» в Царицыно (просто медом намазано это место, всю жизнь туда возвращаюсь. А за 30 лет до меня там бывал мой отец. Дядя, который помог ему поступить в училище, жил в поселке у станции.). И вот с веселой компанией однокурсников, которым достались эта и другие беседки, едем на электричке в Царицыно. Сижу на склоне холма, смотрю на беседку снизу вверх, рисую. Рядом сидит Боря Кисельников. Рисует, что-то бурчит под нос, потом вдруг внятно произносит: «Вянет лист, проходит лето, иней серебрится…» Что обычно отвечают в таких случаях? Правильно, «юнкер Шмидт из пистолета хочет застрелиться…». Этот Боря после третьего курса ушел из института и стал звонарем в монастыре, в Коломне.

ГОРАЛИК. Был какой-то момент, начало возникать понимание того, чем именно в архитектуре вы хотели бы заниматься?

ЗВЯГИНЦЕВ. В МАРХИ тогда было три основных факультета: ЖОС (жилых и общественных сооружений), ГРАДО (градостроительства) и ПРОМО (промышленная архитектура). И факультет общей подготовки, на котором все учатся первые два года. Но ты поступаешь на первый курс, уже определившись, на какой из основных факультетов идешь. Я знал, что у меня будет факультет ЖОС и там, скорее всего, реставрация. А вообще очень разностороннее, полноценное образование, на стыке художественного и технического. Рисунок, живопись, скульптура, история искусства и архитектуры, различные инженерные и строительные дисциплины. Наверное, поэтому так много успешных мархистов в самых разных профессиях. И путешественников среди них много, что немаловажно. Если где увидите надпись «Ушац» – значит, здесь были наши.

ГОРАЛИК. И практики, наверное, хватало?

ЗВЯГИНЦЕВ. После первого курса была одна из самых интересных – обмерная практика, на Белом море, в Карелии. Поездом до наполовину деревянного города Беломорска, потом до Сумского Посада, где две недели жили в заброшенной школе. Вокруг совершенно фантастический Север, солнце в конце июня вообще не заходит. После второго курса – практика по живописи и рисунку. Девочки поехали в Ферапонтов монастырь, а мальчики с повестками в зачетках рисовали Новодевичий… На старших курсах – практики, связанные с будущей специализацией; потом, перед дипломом, первый реальный проект. Нас было несколько студентов из группы, мы взяли одну оплачиваемую халтуру, которую сумели провести как преддипломную работу. Город Венев в Тульской области, проект реконструкции центральной площади со всеми прилегающими сооружениями. Одно из этих зданий – краеведческий музей, которым руководил замечательный человек, Роман Клянин. Мы очень с ним сдружились, потом ездили просто в гости. Он погиб в прошлом году, увы.

ГОРАЛИК. Я бы хотела снова спросить про стихи – уже в этот, новый период. Был ли момент, когда они перестали казаться вам ужасными?

ЗВЯГИНЦЕВ. Эта точка, наверное, где-то между школой и институтом. Начиная с первого курса до армии ходил в литературную студию, которую вела Ольга Татаринова. Довольно известная студия, она потом стала называться «Кипарисовый ларец». Наверное, первое для меня подобное место, где все было по-взрослому, без дураков. Там подобралась интересная компания, с некоторыми людьми я до сих пор поддерживаю отношения. Например, театральный критик Григорий Заславский, мы с ним вместе ходили в эту студию, потом вместе ушли в армию и переписывались. Миша Лаптев туда ходил. Это был еще один новый круг общения.

ГОРАЛИК. Как вы оказались в армии?

ЗВЯГИНЦЕВ. На самом деле я служил в такое время, когда даже в некоторых институтах, где была военная кафедра, студентам не давали отучиться, брали посреди учебы. А в МАРХИ кафедры в принципе не было.(Вернее, была когда-то. Самое интересное, у окончивших ее архитекторов военная специальность была «подрывник». Типа, если знаешь, как строить, должен уметь и взорвать.) То есть ты поступал в МАРХИ и уже четко знал, что пойдешь в армию. Потому что тогда было довольно сложно откосить. Я отучился два года и меня забрали.

ГОРАЛИК. Куда, как? Страшно, противно, обидно? Особенно после второго курса.

ЗВЯГИНЦЕВ. Известно-то было заранее… Тем более это я пошел в армию после второго курса, а многие ребята, с которыми я поступал, были старше меня на год, их забирали после первого курса или даже в середине второго. Представляете – человек сдал зимнюю сессию и его забирают в середине учебного года.

ГОРАЛИК. Куда?

ЗВЯГИНЦЕВ. Войска связи. Географически – первые полгода это была учебная часть войск связи в Муроме, в бывшем Спасском монастыре (везет мне на монастыри). Сейчас его отдали церкви, а тогда это был комплекс полуразвалившихся зданий XVI–XIX веков. После революции там была не то тюрьма, не то колония, потом склады. Муром вообще забавный такой город. Древние церкви и монастыри, на которые неуклюже наложен квадратно-гнездовой план Екатерины Второй. Главная улица носила имя товарища Экземплярского (устанавливал в городе советскую власть). Вокзал в псевдорусском стиле, как гриб-боровик, с памятником местному уроженцу капитану Гастелло. Учебка находилась на высоком берегу Оки, а рядом с ней, буквально за забором, ткацкая фабрика и несколько общаг, где жили завезенные по лимиту девушки-работницы. Такое соседство привело к тому, что от учебки каждый вечер выделялся особый патруль из офицера и нескольких солдат, который всю ночь ходил по этим общагам и вылавливал немилосердно.

ГОРАЛИК. Что вы там делали первые полгода?

ЗВЯГИНЦЕВ. Бегал в противогазе. Довольно интенсивная была подготовка, и специальная, и физическая. Но поскольку я был художником… Знаете, что в армии делают с художниками? Заставляют рисовать. Это совсем не худший вариант службы. Меня всю армию это преследовало.

ГОРАЛИК. Рисовали стенгазеты?

ЗВЯГИНЦЕВ. Что я только не рисовал. Но поскольку я служил в небольших воинских частях, то совсем художником быть не получалось, приходилось совмещать художества с обычной службой. Полгода я провел в Муроме, потом меня определили на Западную Украину, Львовская область, город Борислав. Большую воинскую команду из Мурома повезли через Москву, Киев, Винницу, Ивано-Франковск и, наконец, Львов, который был промежуточной точкой для нас восьмерых. Мы переночевали в маленькой воинской части на окраине города, утром нам сказали: «Вооон через поле трамвайная остановка, номер такой-то до вокзала». А потом случилось самое удивительное происшествие, самое яркое впечатление в моей жизни. В шинели, с вещмешком я стоял на задней площадке трамвая, шедшего по Львову, смотрел на город через широкое стекло и чувствовал, что абсолютно счастлив. Не могу объяснить. Никогда такого не было, ни до, ни после.

ГОРАЛИК. Вас тогда готовили к какой-то специальности?

ЗВЯГИНЦЕВ. Специалист связи. Будущий сержант, командир отделения, или просто механик связи. Я провел там еще полтора года. Про Борислав – до войны это был городок со смешанным польско-украинско-еврейским населением. Его знают все украинцы, учившиеся в школе в советское время. У Ивана Франко есть повесть «Борислав смеется», про забастовки рабочих на местных нефтяных промыслах, нечто вроде украинского варианта романа «Мать». А много позже я узнал, что Борислав – это город «Списка Шиндлера». В сотне метров от ворот нашего автопарка стояло громоздкое здание фабрики нетканых материалов. Та самая фабрика. По иронии судьбы сейчас это совместное германо-украинское предприятие. А в десяти километрах Дрогобыч – город Бруно Шульца. Там была гарнизонная гауптвахта, мы туда часто ездили в караул. Я тогда, разумеется, не знал, кто такой Бруно Шульц, и никакого «Списка Шиндлера» еще не было. Маленькие города, тихая провинция.