Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 73)
ГОРАЛИК. Получается, что Ваш мир потихоньку размыкался. В этой необходимости привыкать к людям были плюсы?
ЗВЯГИНЦЕВ. Для меня ранние школьные годы – какие-то совсем не важные. А потом, когда я стал нормально коммуницировать со сверстниками, начали появляться: люди, впечатления. Это класса с пятого. Появились друзья с похожими интересами. Например, неравнодушные к книжкам. Соответственно, были эти книжки дома у одного-второго-третьего, было интересно ходить в гости, что-то такое читать. Интерес к поэзии – примерно с этого времени. Понятно, что многих авторов тогда просто не существовало для читающей публики, и что представляет собой советская поэзия, тоже понятно. Но можно ведь было и поискать, если знать что. В чьих-нибудь мемуарах случайно споткнешься взглядом о незнакомую фамилию или строчку из 1910-х или 1920-х – все, наживка проглочена. У меня на полке стоят несколько сборников «День поэзии» с 1978-го по 1985-й, издавался такой ежегодник большим тиражом – так вот даже там можно было найти много интересного.
Тот же самый интерес к истории, в том числе военной. Наша школа находилась на улице Маршала Конева и долгое время боролась за право носить его имя. И с помощью ветеранов-энтузиастов у нас в актовом зале школы появился музей боевой славы 6-й гвардейской стрелковой дивизии 1-го Украинского фронта, которым в конце войны командовал Конев. Там было столько всего!
Еще я довольно долго был заядлым филателистом. Собирал марки, ездил на выставки. Вы, например, знаете, что такое спецгашение? Выходит новая марка или серия, и на Главпочтамте, который был тогда здесь, на Мясницкой, устраивается гашение марок специальным штемпелем в честь именно этой марки, так называемый «Premier Jour» – «Первый день». Или какое-то большое событие, например Олимпиада-80, тогда в разных местах города проходили гашения разными штемпелями в честь разных видов спорта. Я ездил, собирал эти гашения – до сих пор дома стоят огромные коробки с конвертами.
ГОРАЛИК. Мне марки всегда казались способом думать о том, о чем бы ты иначе не думал. География, история.
ЗВЯГИНЦЕВ. Да, марки – это немножко география, немножко история. Какие-нибудь французские колонии, запредельно далекие острова. Ты открываешь для себя мир. Поэтому…
ГОРАЛИК. Это тоже такое одинокое занятие – или вокруг него появлялись близкие люди?
ЗВЯГИНЦЕВ. Были, конечно. Кстати, мне в этом отношении очень повезло, потому что еще в школе сформировался круг друзей, которые до сих пор со мной. Один 40 лет, другие чуть поменьше. У меня нет таких институтских друзей, а школьные остались. Эти друзья появились в том числе потому, что вместе собирали марки, вместе ездили с Сан Санычем по стране.
ГОРАЛИК. Когда начались первые тексты, пусть даже совсем детские?
ЗВЯГИНЦЕВ. Лет с двенадцати. Заинтересовался стихами, начал пробовать писать свои. Недавно нашел эту тетрадку. Кому-то показывать стихи стал лет в четырнадцать. Тогда (как же мне всю жизнь везет на хороших людей, которые в нужное время оказываются рядом) появился учитель литературы.
ГОРАЛИК. Расскажете?
ЗВЯГИНЦЕВ. Герман Федорович Крупин. Он вел в школе, а потом в районном доме пионеров литературную студию.
ГОРАЛИК. Когда рассказывают о любимых советских учителях литературы, рассказывают либо об учителях-диссидентах или почти-диссидентах (неподцензурная или просто непоощряемая литература в классе, опасные разговоры), либо просто о людях, которые любили и понимали литературу. Каков был ваш учитель?
ЗВЯГИНЦЕВ. Образованный, интеллигентный человек, поэт, но не диссидент. Немножко, чуть-чуть, шаг вправо, шаг влево, не более того. Кстати, не знаю, насколько это на самом деле важно. Вот учитель географии, про которого я рассказывал, был убежденным сталинистом, причем махровым. Когда мы ездили в Грузию, специально останавливались в Гори, чтобы посетить музей Сталина. Но мне от этого не было ни холодно, ни жарко. А учитель литературы был просто интеллигентным человеком. Но благодаря общению с ним я стал совершенно по-другому видеть, чувствовать стихи – и чужие, и свои. В юности у многих пишущих есть несколько имен, почти одинаковый круг подражательства, из которого очень сложно, а иногда и не хочется выходить, потому что одно просто лежит на поверхности, а другое нуждается в некой внутренней работе. Надо об этом говорить с кем-то, хорошо разбирающемся в предмете. А с ним хорошо было говорить обо всем на свете – о только что вышедшей книжке Арсения Тарковского, про «Соловьиный сад», который никому в классе, кроме меня, не нужен, про психодром на Моховой в те времена, когда он учился в МГУ…
ГОРАЛИК. Начиная с класса с восьмого обычно начинались размышления о том, куда поступать.
ЗВЯГИНЦЕВ. Рисовать я всегда любил. И, собственно, архитектура у меня началась с того, что я ходил в детскую художественную студию в нашем дворе. Это снова история про две морковки. Студией руководил – да, еще один подвижник, архитектор и народный художник в одном лице. Василий Климентьевич Шишкин. В то время пожилой человек, он воевал. Мне повезло, что студия была в соседнем доме, а некоторые ребята приезжали из других районов Москвы.
ГОРАЛИК. Что это был за двор?
ЗВЯГИНЦЕВ. Это Октябрьское поле, улица Расплетина. Старые дворы, трех-пятиэтажные дома, их построили пленные немцы в конце 1940-х. Так вот, художественная студия и ее руководитель, очень колоритный персонаж. Архитектор, которому эта общественная нагрузка была по кайфу. В эту студию я водил сестру, а потом забирал ее вечером. (Моя сестра родилась, когда мы уже переехали в Москву, Подмосковье она не застала. Самая лучшая в мире сестра.) И как-то, я тогда был в седьмом классе, мы с Василием Климентьевичем зацепились языками, в результате чего я сам стал ходить туда рисовать. Он был очень неплохим художником – графика, акварель, масло. И детей учил довольно профессионально, делая совсем небольшую скидку на то, что это дети, давал технику, учил работать красками. От него просто невероятная энергия исходила – я запомнил студию как сплошной праздник. Стоит какая-нибудь невообразимая композиция из букета цветов, чучела вороны и самовара с медалями, вокруг мы, на головах друг у друга, потому что тесно, а надо всем возвышается монументальный дядька с блестящей хрущевской головой и вещает торжественным голосом: «Дети! Если не хотите, когда вырастете, рисовать на трансформаторных будках череп и две косточки, вам следует запомнить две заповеди настоящего художника! Первая: жизнь коротка, искусство вечно! Вторая: чем шире кисть, тем выше производительность! Ты что делаешь, животное? Это акварель, ак-ва! Аква любит воды!»
Кстати, этот человек подарил мне интересную историю, которую я всю жизнь примеряю на себя. Он пришел с войны и поступил в художественное училище. И вот рисунок, натура. Студентов заводят в маленькую комнату на третьем этаже, где сидит девушка в сложном национальном костюме – орнамент, вышивка… Они смотрят на нее минут десять, потом спускаются на первый этаж в большой зал и рисуют. Если надо еще посмотреть – пожалуйста, на третий этаж и обратно, сколько угодно раз. Или развивай наблюдательность…
Как раз к тому времени надо было задумываться о будущей профессии. А у Василия Климентьевича и дочка, и зять тоже были архитекторами. Зять к тому же подрабатывал репетиторством к вступительным экзаменам в МАРХИ по рисунку. Там два экзамена: рисунок гипсовой головы и рисунок композиции из гипсовых фигур. И так получилось, что из ребят, которые ходили со мной в эту студию, двое совершенно точно знали: «поступаем в МАРХИ». Мне это понравилось, вот и все, и я начал готовиться. Ходил к этому преподавателю, который голова и композиция, ходил на подготовительные курсы в МАРХИ.
На этих курсах рисовал первую в своей жизни обнаженную натуру. Чуть с ума не сошел от волнения. Мне 14 лет, и сейчас напротив меня! будет сидеть! голая баба! и я на нее буду пялиться! два часа! А оказалось, что достаточно пары минут, чтобы голая баба превратилась в объект рисования, на который смотришь чисто профессиональным взглядом – как линия должна пойти, как тень падает. Поразительное открытие.
ГОРАЛИК. А были какие-то представления о том, каким окажется будущее?
ЗВЯГИНЦЕВ. Я на самом деле интересовался архитектурой. Все эти поездки по стране, новые города… Ну и общение с этим кругом людей, старших и ровесников, сформировало убеждение, что там можно получить действительно хорошее образование.
ГОРАЛИК. А представить себе, что тексты станут профессией?
ЗВЯГИНЦЕВ. Тексты были не то чтобы на втором плане… Я писал стихи, ходил в литературную студию, даже отправлял подборки в какие-то журналы. Получал отзывы – обидные, причем не потому, что старший щелкает младшего по носу или много общих слов, а из-за абсолютно равнодушного тона, который никто даже не старался маскировать. И думалось, что планировать нечто, связанное с этим, совершенно немыслимо. Это что-то для души или просто хобби, для очень узкого круга. А архитектура – вот она происходит вокруг.
ГОРАЛИК. Вокруг старшей школы обычно плотно толпятся события.
ЗВЯГИНЦЕВ. Действительно, по сравнению с младшей школой это было очень компактное время, в котором многое происходило: и стихи, и архитектура, и друзья, и влюбленности. Очень компактный, очень живой мир.