Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 59)

Единственным исключением в архитектурной скуке была архитектура Древнего Египта. Родителям подарили два альбома с черно-белыми фотографиями – Карнак и Луксор. И вот эта архитектура казалась мне завораживающе страшной. Тогда же у меня появились первые египетские сказки. И они производили такое же, пугающе притягательное, впечатление, тут даже цветные картинки не спасали. Эти города мертвых настолько глубоко во мне сидят, словно я прожила неподалеку от них какую-то прежнюю жизнь, и меня совсем не изумило, когда в первом же сне, который увидел обо мне Некод, я появилась в виде египетского мальчика, живущего тайком в одной из гробниц.

ГОРАЛИК. Я хотела спросить про садик и социализацию. Это было каково? Вам оно нравилось – не нравилось, хотелось – не хотелось?

ЗИНГЕР. Нет, мне оно особо не нравилось и совсем не хотелось, но почему-то до вас никому не приходило в голову меня об этом спрашивать. Вопроса не было, пойти или не пойти, поплакать и не поведут. Нет, естественно, что поведут. Может быть, я в какой-то момент и плакала, этого я не помню, просто была такая будничная обязанность ходить в детский сад.

ГОРАЛИК. Как был устроен этот ребенок?

ЗИНГЕР. Он был странно устроен. Вот я, например, ни с кем до какого-то момента не дружила, а когда подружилась, то подружилась с девочкой, с которой меня после сознательно раздруживали, причем и воспитательница, и родители. Я до сих пор помню, как ее звали. Это была девочка, которая считалась врушкой. Она рассказывала невероятные истории, которые я обожала. Я помню, как только мы с ней сошлись и начали все это обсуждать, как начались проблемы. И дальше… я не могу вспомнить, как это произошло, видимо, нас все время как-то разделяли, то есть ее поставят сюда, меня посадят сюда, не в ту пару, не за тот стол, спать положат в разных углах дортуара… Мы же были совсем как марионетки, нами было сравнительно легко управлять. И все на том и кончилось.

Мне всегда были интересны люди, способные сочинять из любви к искусству. Сама я очень поздно начала врать, но зато уж тогда пустилась во все тяжкие и врала бестрепетно. Но в моем случае это было вранье по необходимости, вранье взрослым, которые по моим тогдашним представлением вообще были врагами и находились вне закона, и оно кончилось так же резко, как началось, с окончанием школы и уходом из дома. Но я, конечно, не о таком вранье. Помню, как однажды ко мне привели в гости сына отцовского коллеги и как мама заранее осторожно предупреждала меня, что у мальчика «богатая фантазия». Он называл себя «царем обезьян» и рассказывал в невероятных подробностях о жизни своего царства. Жаль, что я не запомнила никаких деталей.

А в детском саду была очень хорошая девочка, с которой все хотели, чтобы я дружила. Наверное, мы даже были чем-то похожи, серьезные, с двумя длинными косами. И мы пассивно, безо всякого энтузиазма… ходили парой…

ГОРАЛИК. Считались подружками.

ЗИНГЕР. Да, но мы не были подружками, нам было скучно друг с другом. Потом я влюблялась, я все время влюблялась. И непременно ощущала такой зазор между объектом и чувством. Было ясно, что эти мальчики не соответствуют никаким моим представлениям, но что поделать, нужно было хоть чем-то оживить эту скучищу. Параллельно с мальчиками я влюблялась в киноактеров, вернее, в их роли. Меня тогда впервые повели смотреть «Сказку о царе Салтане». Я была влюблена, конечно же, в царевича Гвидона, а после этого были «Три толстяка». Гениальный фильм, я до сих пор его люблю. И там был Баталов – Тибул. Я помню, как мы играли в садовника, причем знали эту игру очень плохо, потому что дальше, чем «Ой, что с тобой? Влюблена. В кого?», дело, как правило, не шло. Все сложное старинное продолжение игры отсутствовало. Это вообще, конечно, потрясающе, как дети переносят всякие архаические ритуалы и формулы. Они же носители древней культуры. Вот все эти «чур-чура», «я в домике» и прочая архаика, ее только дети сохраняют. Причем постепенно, конечно, что-то отмирает и теряется. Вот игра в садовника почти сошла на нет, но мы все же играли в нее. И я каждый раз решала, кого загадать – Гвидона или Тибула, а хотелось загадать обоих.

Я очень люблю вспоминать все эти стишки и песенки. «Жили-были дед да баба, ели кашу с молоком, рассердился дед на бабу, трах по пузу кулаком. А из пуза два арбуза полетели в Дом Союза, а в Союзе говорят, чтоб вернулись в детский сад».

У Некода есть свой репертуар, отчасти унаследованный от его отца, еще более старый, гимназических времен. Интересно, как что-то сохраняется, а что-то исчезает. И что меняется с изменениями географии, тоже очень любопытно.

ГОРАЛИК. Вы рассказываете о том, что вокруг вас, – но мне бы хотелось вернуть вас к себе. Например, что вы делали, когда вас оставляли в покое?

ЗИНГЕР. А, расскажу. Я не умела играть в куклы. У меня, естественно, были куклы, мебель, посуда кукольная, не так разнообразно, как у современного ребенка, но тем не менее. И я довольно рано научилась читать. Не сама. Мой отец научился сам в четыре года, а меня научили в четыре года. Учили и папа, и мама. И с папой это чаще всего оканчивалось слезами, он тяжело воспринимал тупость собственного ребенка, а у мамы были «педагогические способности» и все происходило вполне мирно. И научившись, я уже не расставалась с книжками. Я устраивала своим куклам жизнь, укладывала их спать и уходила «на работу»: находила себе книжку и устраивалась читать. Куклы были заброшены и забыты. Так что я рано приклеилась к печатному слову и дальше жизнь уж так и продолжалась. Впрочем, у меня случались кратковременные увлечения некоторыми игрушками. Например, калейдоскопами, которым отчего-то всегда очень быстро приходил конец (хотелось ведь разобрать его на части, а собрать снова почему-то не удавалось), или пистолетом с пистонами.

ГОРАЛИК. В школу хотелось? Ожидание было?

ЗИНГЕР. Да, было. Я думаю, что я всегда хотела вырасти. Меня потрясают и восхищают дети, которые понимают, что не стоит к этому стремиться. Мудр был Шалтай-Болтай, когда говорил Алисе, что семь с половиной – никуда не годный возраст. «Если бы ты спросила совета у меня, я сказал бы: „Остановись на семи!“ Но теперь уже слишком поздно».

Но я хотела вырасти. Я думаю, я просто очень хотела освободиться от гнета.

ГОРАЛИК. Чего ждалось? Как представлялось себе и как оказалось на самом деле? Вы помните что-нибудь про сборы в школу?

ЗИНГЕР. Да, конечно. Я помню, как мне шили форму на подмосковной даче, где мы жили из года в год, дед снимал эту дачу много лет. На этой даче еще мама с братьями и сестрой в школьные годы отдыхали. Своей дачи у них не было. И вот соседка-портниха шьет мне форму. Помню, как я ее примеряю, как я исполнена важности момента. В первые годы я очень любила ходить в школу. У нас была чудесная учительница, которую я до сих пор с любовью вспоминаю, Вера Георгиевна. Очень светлый человек. Я видела учительниц параллельных классов и позже – учительниц своего младшего брата, но с нашей Верой Георгиевной их даже сравнивать было немыслимо.

ГОРАЛИК. Чем?

ЗИНГЕР. Внутренний свет – этим все определяется. Она была очень деликатной, очень тактичной, очень мягкой, тонкой, лишенной того бюрократического налета, который прилипает так часто даже к хорошим учителям, не было в ней ни грана казенщины. К сожалению, судьба ее была не весела. Она жила с матерью и, кажется, с младшей сестрой, очень их поддерживала, а потом заболела туберкулезом. Это уже была совсем из другой эпохи болезнь, не то что дедовская. И ее вылечили. Насколько я помню, ее вылечили, но она должна была в какой-то момент уйти из школы, что для такого педагога от бога должно было быть очень тяжело. Но уже с четвертого класса у меня начались сложности со школой.

ГОРАЛИК. Давайте не пропустим то, что было в первые три класса, хорошо? Интересовала ли вас школа как таковая? Уроки, вот это все – оно как воспринималось?

ЗИНГЕР. Нет, мне было неинтересно, потому что меня относительно рано научили читать, и мама занималась со мной письмом (прописи, палочки, петельки и крючки, нажим, который мне плохо давался и который на мое счастье отменили, когда я пошла в первый класс) и арифметикой заранее, до школы. Поэтому мне обычно бывало нестерпимо скучно. И меня попытались отдать в шесть лет в школу, но с этим ничего не вышло, потому что я совершенно растерялась. Меня привели в первый класс в конце учебного года. Это странно. Я не знаю почему. Видимо, пока родители пытались добиться того, чтобы меня как-то пристроить, школьный год подошел к концу, или это было связано с переездом на новую квартиру. В общем, странный ход, потому что меня надо было просто в шесть лет привести в первый класс, тогда бы, наверное, не было никаких проблем. И я почувствовала себя очень потерянной. Там была другая учительница, я помню свое впечатление: взвешенная, мудрая, «старая» дама, которая маме отсоветовала отдавать меня в школу раньше времени. И я думаю, что это-то как раз было правильно, это был бы просто излишний напряг, в вундеркинды я никогда не годилась, несмотря на то что у меня все было в порядке с учебой, но не было настоящего рвения вундеркиндского. Но тем не менее мне нравилось ходить в школу, потому что там была Вера Георгиевна, которую я очень любила. Помню, как я собирала у нас за домом первые фиалки, заворачивала их короткие стебли в серебряную фольгу, чтоб отнести ей в подарок. Но, кажется, мама этого не одобрила, и фиалки так и завяли.