Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 58)

Дед никогда не был коммунистом, хотя его неоднократно пытались принять в партию. Он любил рассказывать истории, которые я, к сожалению, плохо помню, о том, как он этого избегал. Еще он рассказывал, как мальчишкой после революции добывал дрова для семьи. Лазал по каким-то полуразрушенным чердакам, что было запрещено жесткими законами тех лет, все нужно было делать в тайне, к тому же с изрядным риском для жизни. И он искал и находил обломки старой мебели, доски.

Образование он получал самостоятельно, экзамены сдавал экстерном. Он гордо вспоминал, как преподаватель на экзамене по русской литературе начал спрашивать его про поэзию Тихонова, на что дед ответил, что Тихонов ему как поэт решительно не интересен, он его за поэта не считает. «А что же вам нравится из современной поэзии, молодой человек?» «Ахматова», – сказал мой дед. И тут удивительно: это ему скорее помогло, чем наоборот, тогда ведь люди попадались разные, и, видимо, он чем-то тронул этого экзаменатора. По остальным дисциплинам у него, естественно, проблем не было, он хорошо учился.

Дедовская элегантность была особого свойства. Она не зависела от того, что на нем было надето. Мама вспоминала, как она ставила заплатки на его единственную пару «приличных брюк», в которых он ходил на министерские заседания.

Я видела его в последний раз за год до его смерти, он начинал терять зрение, но был по-прежнему шармером и говорил комплименты женщине-врачу, приходившей к нему домой.

И он сказал мне нечто меня потрясшее: «Ты знаешь, я всегда любил жизнь, вот только теперь, когда я слепну, стало тяжело». Это сказал человек, переживший все, что выпало ему на долю, и похоронивший любимую жену и троих детей.

С детства дед дразнил меня «нигилисткой», а как-то довел до слез, сказав: «Ну, ты и Плевако!» Конечно же, в свои семь лет я не знала, что это была фамилия известного до революции адвоката, и решила, что дедушка «обозвал меня плевакой». Потом все разъяснилось, я успокоилась, а кто такой Федор Никифорович Плевако, помню до сих пор. Мне кажется, дед не без любопытства следил за всеми коленцами, которые я выкидывала. И то, что ему не удалось соблазнить меня московской пропиской и ролью наследницы, ему даже импонировало.

Когда я впервые явилась к нему в гости вместе с Некодом, дед спросил: «Вы приехали попросить моего благословения на брак?» «Нет, конечно», – ничтоже сумняшеся сказала я, и дед, не моргнув глазом, отдал в наше распоряжение диван.

ГОРАЛИК. Как они с бабушкой познакомились?

ЗИНГЕР. Я не знаю. Это не принято было обсуждать.

ГОРАЛИК. Они были молодые, когда мама родилась?

ЗИНГЕР. Деду было тридцать лет, бабушке соответственно тридцать пять, но мама была третьим ребенком. Сперва родились два мальчика, следом мама и под конец ее младшая сестричка.

ГОРАЛИК. Кто мама было по профессии?

ЗИНГЕР. Мама получила образование инженера-химика. Но она практически не работала по профессии. Она вышла замуж из Москвы в Ленинград, не успела устроиться, как родилась я, какое-то время она не пыталась найти работу, потом стала судорожно и безрезультатно ее искать. Иногда ее брали куда-то знакомые. Я помню чудесное место, в котором она проработала недолго, в Ботаническом саду в лаборатории, она несколько раз брала меня туда с собой. Совершенно зачарованное место. Ее взял знакомый профессор биологии, руководитель лаборатории, в надежде, что ее удастся оформить. То есть он ее взял в лабораторию на пробу с тем, что ему удастся ее там оставить. Это ему не удалось. Поэтому все было довольно кратковременно. Несколько раз она приводила меня с собой и мне давали всякие колдовские предметы, аптекарские весы, например, с крошечными латунными гирьками. И я помню темные коридоры старинные с огромными полупустыми дубовыми шкафами, где стояли всякие колбы, ступки, пестики, это все была чистая магия, конечно. И Ботанический сад, теплицы. Почему-то самое сильное впечатление на меня тогда произвел огромный пурпурный клен.

ГОРАЛИК. Какой вы себя помните самое раннее? Какой вы были маленькой?

ЗИНГЕР. Помню себя очень рано. И вообще количество воспоминаний, подробностей, связанных с этим, оно несколько избыточно на мой взгляд. Но самых ранних, конечно, не так уж много. Я помню себя едва ли не с полугода, когда я начала свои первые передвижения между двумя стульями. Мне ставили стулья, и я переходила от одного к другому. На стулья клали бусы, я обожала бусы и сейчас тоже их люблю, и я за ними шла. Неслучайно, наверное, бусы и рифмы называются одним и тем же словом на иврите. Потом я помню свой первый день рождения. Родителям сперва негде было жить, они то снимали комнату, то какие-нибудь знакомые их пускали ненадолго.(Занятно, что мы с Некодом повторили ту же модель бездомности, первый год нашей совместной жизни мы мотались с места на место. То на вокзале, то знакомые пустят на неделю, то на три месяца, то мы где-то снимали. Приблизительно то же самое было у родителей, потому что они начали с того, что поселились в девятиметровой комнате вместе с моей бабушкой, и это, я думаю, навсегда лишило их отношения всякого будущего, потому что более жестокое испытание трудно себе представить. Мы этого, к счастью, избежали, у нас такого не было, но вот эти мотания мы повторили.) Не могу сказать точно, где это было. Помню, была квартира на Садовой, квартира на Елизаровской, в которую родителей пустил пожить кто-то из знакомых. Почти пустая комната, где стояла моя кроватка с сеткой, из которой я вылезаю самостоятельно, и я помню солнечный луч на золотом паркете и куклу. Это был мой день рождения, и мне сделали сюрприз. Куклу я эту хорошо помню, она была пластмассовая с волосами какими-то искусственными, блондинка, в белых поролоновых пальто и шапочке. Эта кукла жила у меня долго, волосы ее быстро превратились в паклю, а потом она и вовсе облысела, и ее отправили в кукольную больницу. Даже трудно поверить, в моем детстве были кукольные больницы. Почти такие же, как в «Лампе», первой короткометражке Поланского. И она получила там новый парик, на сей раз – темные косы, темнее моих. Всех кукол своих я звала катями. Это было не имя, это было наименование, и у меня были и катя Наташа, и катя Марина и еще несколько кать…

ГОРАЛИК. Это как украинское «лялька»?

ЗИНГЕР. Да, наверное, но это было только мое слово и больше ничье. Помню другую комнату, вернее, только один ее угол, темноту и слабый свет ночника, мы с мамой отгорожены шкафом. И мама меня учит произносить мягкое Л, я могла уже произнести «лампа», но мне было трудно выговорить «лев» или «лето». Я помню рисунок на занавеске. И свет молочный. Мне, наверное, года полтора.

Дальше уже менее удивительные воспоминания. Видимо, это была квартира на Садовой, последняя из кратковременных, поскольку я ее уже более или менее помню. Там мне подарили книгу «Три толстяка», которую я очень любила. Ее дали почитать соседской девочке, больной полиомиелитом, и мы уезжали. И мама, разрываемая противоречиями, не знает, напомнить ли о книге или нет. Решает не напоминать, и мы оставляем книгу этой девочке.

ГОРАЛИК. Я когда в четыре года провела полгода в инфекционном отделении, родители туда принесли кучу всего, включая телевизор. И потом все это пришлось там оставить, потому что нельзя.

ЗИНГЕР. Это должно быть чудовищно тяжело. Вот как раз отец описал, как он лежал в инфекционном отделении и там нечего было читать и он очень мучился от скуки и тоски, но не просил ни о чем бабушку, потому что знал, что книжки придется оставить. Я в детстве трижды лежала в больницах, но ни разу, к счастью, в инфекционном.

Наконец, родители получили свою комнату, 9 квадратных метров в коммуналке на Пушкинской улице. Мне три года. И три года мы там прожили. Воспоминаний множество, я помню не только нашу комнату, но и почти всех соседей и их – такие разные – жилища, и, конечно же, кухню, где много всякого происходило и где я впервые узнала о том, что я еврейка.

ГОРАЛИК. Были ясли, садик?

ЗИНГЕР. Садик был, яслей не было, мама со мной сидела. Детский сад был, я его очень живо помню, коридоры, залы, запахи, дети, игрушки. А воспитательниц не помню вовсе. Они были представительницами безликой власти. Садик находился на улице Восстания, прежней Знаменской, прежде Павловский институт благородных девиц, там же была и школа, только вход с другой стороны. Я туда от силы года два ходила в детский сад, до школы дело так и не дошло, родители получили квартиру на Гражданском проспекте, так что уже все было совсем по-другому. А вот отец мой пару лет ходил в эту школу, отчего-то их мужскую школу несколько раз переводили с места на место.

Вообще, лучше всего я помню пространство, и это довольно странно, потому что я не слишком хорошо разбираюсь в архитектуре. Изобразительным искусством я как-то всегда интересовалась и немало читала о нем, но архитектура долго казалась мне скучной. При этом в моей жизни и, особенно, в моих воспоминаниях она занимает колоссальное место. И лучшие сны мои связаны с архитектурой, причем часто с фантастической архитектурой или с какими-то городскими местами, которые я якобы хорошо знаю, а на самом деле нет, это такая сонная география, знакомые только по снам улицы.