Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 57)

Это все история моего отца: бабушка по отцовской линии и ее родители. Говоря о маме, я имела в виду его маму. Я, сказать по правде, еще не полностью въехала во все это. Особенно теперь, по прочтении папиной автобиографии, у меня возникли еще дополнительные осложнения. Потому что много лет представляешь себе какую-то картину, но тут вторгаются дополнительные подробности и картина начинает рассыпаться на элементы пазла. Вообще, память удивительная штука, например я была уверена, что, попав на родную Пушкинскую улицу, на которой я прожила с трех до шести лет и с которой связано несчетное количество воспоминаний, тут же найду свой дом. Ан нет. То есть мне казалось, что я его нашла. Я не помнила номеров. А к тому же современный город Питер бока всем повытер в изрядной степени, там появились перегороженные и охраняемые проходы, все не так, как оно было. Ленинград же был сквозной, навылет. И при этом все напоминает, и все кажется, что оно – оно, но в то же время нет уверенности. То же самое произошло и с моими поисками бабушкиного дома на улице Марата. Отец был удачливее, он ездил в 2011 году и даже сфотографировал их дом. Но он-то помнил номер, в отличие от меня. Во всяком случае, повезло, что дом тогда еще не снесли. Количество снесенного и уничтоженного немыслимо. Сегодня, узнав о смерти Алексея Германа, я стала вспоминать, как мы с Некодом смотрели «Ивана Лапшина» впервые, попыталась вспомнить, в каком кинотеатре мы его смотрели. Помнила, что на Обводном канале, потому что после мы были под таким впечатлением, в таком странном выброшенном из реальности состоянии, что протопали, а на самом деле – пролетели (ветер в ушах свистел, только на подступах к дому уже ноги стоптали) – весь этот путь от Литейного по Обводному до улицы Гагарина, где мы тогда жили. Мы были в совершеннейшем ауте, это одно из самых сильных воспоминаний кинематографических в моей жизни, хотя было и еще несколько. Я у отца сейчас нашла «кино было и остается для меня важнейшим искусством». Вот и для меня так. И я нашла этот кинотеатр, кинотеатр «Север», на старой городской карте, а потом поискала в интернете и тут же выяснилось, что его больше нет, по крайней мере в этом мире его больше нет. Помните у Галчинского: «Тут бы и кончить дни, в кинозалах случайных. Это – царство печальных. В них так просто забыться. Как прекрасны они». «Север» нас опередил, окончил свои дни сам в своем собственном кинозале.

ГОРАЛИК. А про папиного папу?

ЗИНГЕР. Дед мой, Гиллель, тоже был из семьи лишенцев, у них был литейный завод в Могилеве. Он и сейчас называется завод братьев Мазья. Да, почему-то и при советской власти название оставалось, по крайней мере оно упоминалось в музее заводской истории. Дед тоже, само собой разумеется, не мог получать высшее образование, будучи лишенцем, поэтому он стал механиком, а потом мастером на ленинградском шрифтолитейном заводе, который назывался волшебным словом «словолитня». Это был завод, который производил типографские станки. Дед был рационализатором, вносил какие-то рационализаторские предложения, у него были грамоты, которые бабушка очень бережно хранила. По-моему, в 1935 году они поженились, было еще несколько хороших довоенных лет. И папа родился в 1937-м. И был таким маленьким царьком, единственный малыш и единственный мальчик в большом семейном клане. Началась война. У деда была бронь, потому что завод начал производить что-то важное для обороны, но он сказал бабушке, что не может спокойно ходить по улицам, когда все на фронте, и ушел добровольцем. Он и три его брата, все четверо были на фронте. Двое старших погибли – мой дед и его брат Гирш, Григорий. Двое младших прошли всю войну до Берлина и вернулись. Даже без особо серьезных ранений. Бабушка вернулась из Свердловска с отцом в ленинградскую коммунальную квартиру и обнаружила похоронку, всю войну пролежавшую в комнате дедовских родителей, рано погибших в блокаду. Похоронены прадед с прабабкой на Преображенском кладбище, но могилы их не сохранились.

ГОРАЛИК. Теперь давайте про мамину семью?

ЗИНГЕР. Это гораздо сложнее, потому что гораздо меньше я знаю. У бабушки моей, Кейли-Енты, было три сестры. Их отец уехал из Могилева в Америку с двумя старшими с тем, чтобы устроившись на новом месте, вызвать к себе жену и двух младших девочек.

ГОРАЛИК. Это какие годы примерно?

ЗИНГЕР. Это до революции, до Первой мировой войны, точнее не знаю. У матери бабушки, у моей прабабушки, обнаружилась какая-то проблема с глазами, и их в Америку не пустили. Семья оказалась разделенной. Еще в 1920-е годы они переписывались. Потом, когда это стало опасным, связь была потеряна. Кстати, после перестройки какая-то родня выходила на маму, но мама не успела мне об этом толком рассказать. Одна из сестер, старшая, Стерра, Эстер, в честь которой мама была названа Стеллой, скоро умерла, вышла замуж и почти сразу умерла. Как ни странно, и у моей бабушки с отцовской стороны была в семье похожая история. Ее родная сестра, молодая, красивая, сходила с мужем в театр, вернулась домой и умерла. Истории того времени…

Что я знаю еще про Кейлю-Енту? Что она считалась красавицей, и дедушка (мамин отец) всегда вспоминал о ней с придыханием. Он несколько раз к ней сватался, она была на пять лет его старше, видимо, считала, что не стоит соглашаться, ну мало ли, мальчик влюбленный. И все-таки он ее убедил, покорил. Она, насколько я понимаю, никогда не работала. Сидела с детьми, переезжала за мужем из города в город, со стройки на стройку, потом, уже в Москве, тяжело болела, так что моя мама была за старшую. У нее было, правда, два старших брата, но она была старшей девочкой, все хозяйство было на ней. Бабушка умерла, когда мне еще не было года. В памяти всплывают кислородные подушки. Судя по туманности впечатлений, мне кажется, что это воспоминание еще того времени, когда она умирала, потому что позднее могли быть еще кислородные подушки деда, но, судя по зыбкости, это именно ее кислородные подушки. Помню себя в подушках, обычных перьевых – так меня усаживали у нее на постели, как мне потом объяснила мама, подпирая подушками, чтоб голова моя тяжелая не перевешивала и я не падала. Бабушка звала меня «аптекарским пузырьком», но об этом я узнала уже гораздо позже. И это все. Потом уже я разглядывала потускневшее обручальное колечко в шкатулке с Тадж-Махалом и в той же шкатулке – звенья бронзового пояска с зелеными стеклышками, который, как мне кто-то объяснил, бабушка носила на черном платье. С этими звеньями мне позволяли играть, так что не диво, что они быстро потерялись. И была ее фотография в простой деревянной овальной рамке над дедовской кроватью, висевшая в окружении передвижников в тяжелых бронзовых рамах. Вот и все о бабушке.

Дед мой родом из Одессы. Даже когда я пыталась его разговорить, из него невозможно было ничего вытянуть. Про себя он рассказывал охотно, про семью нет. Прадед был мучником, торговцем мукой. Единственное, что я знаю про прадеда, – это то, что мне рассказывал дед: как прадед феноменально разбирался в муке, он мог с легкостью определить, какой сорт пшеницы, какой помол, какие примеси, сколько лет было мельнику и все прочие подробности. О прабабушке знаю и того меньше. Только то, что дед хотел, чтобы меня назвали в ее честь Елизаветой. Какое-то время я даже жалела, мне нравится это имя, но я, в общем-то, понимаю своего отца, который воспротивился и сказал, что не хочет, чтобы ребенка звали бедная Лиза. В моем случае это было бы очень актуально, потому что я была ребенком с постоянными головными болями с младенчества, и меня, видимо, так часто называли бы бедной Лизой, что впору было бы утопиться.

ГОРАЛИК. Каким был дед?

ЗИНГЕР. Дед был очень элегантным, очень галантным и весьма деспотичным. Для внуков дед был волшебником, он извлекал конфеты из ушей, что-то колдовал и под подушками оказывались кедровые шишки с орехами, щелкал пальцами и между ними появлялись юбилейные рубли, которые в моем случае неизменно отдавались маме «на хранение». Для прочего мира он был крупным инженером-строителем и довольно известным коллекционером русского искусства XIX – первой трети XX века. Уже взрослым он тяжело болел туберкулезом. Он был высок по меркам того времени, весил при этом всего 48 килограммов и, в общем, был не жилец. Но он все время боролся, у него была семья, четверо детей, сестры, которым он помогал, он чувствовал себя ответственным и изо всех сил боролся за жизнь. Ему была назначена какая-то неоправданно тяжелая и мало-результативная операция, при которой ломали ребра и производили какие-то манипуляции, в которых я ничего не понимаю. Но в этот момент появился… как это называлось? Это моя ненависть к медицинским понятиям сказывается, которая у меня глубоко инстинктивная, я всю жизнь все эти знания от себя отталкивала, что еще оставалось делать ребенку, затасканному по врачам и всяким специалистам? Вот я и не могу теперь вспомнить, как называлось это лекарство. А да, пенициллин. Его еще не было в продаже. И какимто сложным-пресложным способом он добыл пенициллин, новое лечение ему помогло, поставило на ноги, и он дожил до 96 лет.