Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 60)

ГОРАЛИК. А дети другие вас интересовали в это время?

ЗИНГЕР. Меня они очень интересовали, но у меня вечно в школе были проблемы с друзьями. У меня были друзья вне школы, были друзья на даче, была соседка по подъезду, которая была на год меня старше и с которой мы подружились сразу по приезде в этот дом. Это была новостройка, нас вселили почти одновременно. На следующий год она пошла в первый класс, а я еще была детсадовской, и началось постепенное расхождение, хотя какие-то контакты оставались еще долго. А в школе у меня никогда не было друзей. Иногда мне удавалось с кем-то сблизиться, но очень ненадолго. Как правило, оказывалось, я этого вовсе не понимала, но, как правило, оказывалось, что лучшая подружка в этот момент болела, и меня поставили заместителем…

ГОРАЛИК. Вы сказали, что с четвертого класса начались проблемы. Это было что?

ЗИНГЕР. Это было связано с тем, что классная руководительница, как раз учительница русского и литературы, меня сильно невзлюбила. По принципу «шибко умная», потому что какие-то дурацкие вопросы задавала, лишние книжки читала, ухмылки какие-то иногда бывали, я думаю. И это было достаточно драматично, потому что она меня изводила и ставила мне неоправданно заниженные оценки, а это же были мои любимые предметы. Я всячески рыдала и просила меня забрать из школы, но родители ничего в этом смысле не предприняли, потому что… Я думаю, что, как правило, все упиралось в то, что я была больным ребенком, я много уроков пропускала. К тому же соседняя школа была математическая, в эту сторону я никогда не смотрела, несмотря на то что отец у меня великий математик, и он всегда мечтал сделать из меня математика, хоть завалященького какого-нибудь доктора наук средней руки, пока не смирился с тем, что есть. Но надо сказать, что смирился он достаточно рано, и мне очень повезло, что он неизменно поддерживал мои писания.

ГОРАЛИК. Можно спросить про это «много пропускала» и «часто болела»? Потому что болезнь – это же тоже такой мир в себе.

ЗИНГЕР. Я могу рассказать, в чем тут было дело, хотя, что же это было, никому не понятно до сих пор. Где-то уже в три года я показывала, что у меня болит голова. До этого было тоже что-то диковинное. Отец рассказывает, что он меня побаивался, потому что я была младенцем, который ночью не спал, не плакал и смотрел в потолок. Вот такой странный тролль, какой-то подкидыш. А потом начались эти безумные головные боли. Я предпочитаю считать их «свойством моей натуры», как однажды сказала мне очень милая доктор. Мне было тогда уже лет тринадцать-четырнадцать, я только и слышала от мамы, что о своем невыносимом характере, так что мне очень понравилось такое объяснение и впоследствии я им охотно пользовалась. Все эти годы мною занимались, меня водили к лучшим специалистам, которые пытались чем-нибудь помочь. И все эти таскания по врачам меня порядком изводили. Чем только меня не пичкали, помимо непременных спутников всякого ленинградского детства – рыбьего жира и хлористого кальция! Но годам к пятнадцати я начала потихоньку спускать все эти порошки люминала и таблетки пипальфена в унитаз.

ГОРАЛИК. Очень многие люди, рассказывая про детские болезни, говорят и о некоем моменте блаженства, связанного не с болезнью, а с тем, что тебе предоставляется день, когда тебя почти не дергают. Случалось такое?

ЗИНГЕР. Нет, блаженство было, когда боль проходила. Это то, что с годами, к сожалению, прошло. С возрастом эйфория исчезла. Головная боль проходит, но уже не испытываешь этого невероятного облегчения. А я помню настоящее состояние эйфории. Что же до того, что оставляют в покое… Нет, блаженства не было, но когда пришло понимание этой оставленности в покое, я научилась ее использовать. То есть я начала еще и симулировать приступы с какого-то возраста.

ГОРАЛИК. Вот мы находимся сейчас в районе пятого класса. Как был устроен круг интересов этого довольно взрослого ребенка?

ЗИНГЕР. Помимо книг, которых становилось все больше, помимо литературы и неновой истории, меня многие вещи занимали. У меня была коллекция минералов, один из моих двоюродных дедов был геологом. И мне привозили камешки. Они были очень красивыми, я их очень любила. Это было, признаться, не так уж захватывающе, хотя я считала, что увлекаюсь геологией, и мечтала, что меня когда-нибудь возьмут в экспедицию, что было совершенно невозможно, естественно, с моими головными болями. На самом деле мне всегда хотелось перебирать камешки – не важно, в песочнице или на морском берегу. Я и сейчас могу этим бесконечно заниматься. И я всегда затруднялась понять, чем одни минералы лучше других и почему про какой-нибудь удивительной окраски камень мне с пренебрежением говорят: «Да это обычный кремень». Потом я прочла биографию Шлимана и увлеклась археологией. Кажется, больше всего меня вдохновляла история о том, как Шлиман нарядил свою жену Софию в украшения троянской царицы. И конечно, поиски Трои не могли меня не захватить. «Мифы и легенды Древней Греции» Куна мне подарили лет в шесть, я ими зачитывалась. А еще раньше были «Сказания и легенды о скандинавских богах и героях». Вообще, чем я только не зачитывалась в детстве. Например, описаниями полярных путешествий. Правда, единственное, в чем выразилось это увлечение, было то, что двум цыплятам на даче я дала звучные имена Амундсена и Нансена. Потом я любила ботанику. Единственный из школьных уроков, который я вспоминаю с любовью, – это ботаника. Все остальное, кроме литературы, было «нормально». Вот это омерзительное словечко. Потому что по отношению к школе я начала бунтовать только в старших классах. Не в восьмилетке, я ходила в восьмилетку, а потом, когда перешла в девятый-десятый класс в другую школу… Это был рабочий район, единственная хорошая школа была математической, куда меня не отдали. Она, кажется, даже возникла после того, как появилась эта восьмилетка.

ГОРАЛИК. Что значило бунтовать? Это как выражалось?

ЗИНГЕР. С учителями, кроме той классной руководительницы, которая, к счастью, ушла от нас, когда я перешла в седьмой класс, и это было истинное избавление, у меня всегда были хорошие отношения. Но в девятом-десятом классе я начала прогуливать просто все подряд. То есть я, естественно, пользовалась своими головными болями. С меня было довольно политинформаций, линеек, классных часов и перманентной фальши школьного образования. И у меня была большая любовь – моя преподавательница истории искусств. Если вы книжку мою помните немножко, то «письма к Оне» – это к ней. И школа была очень смешная, вот эта десятилетка. Она фактически была спортивной школой, в которой мальчики были футболистами. И она просуществовала чуть ли не год или даже два со старшими классами исключительно мальчишескими, чего в принципе система образования не поощряла. И директору поставили ультиматум: либо вы берете девочек, у которых будет два дополнительных часа занятия легкой атлетикой, либо – может быть, ей даже дали этот выбор, а может, она его сама инициировала – либо у вас будет класс с эстетическим воспитанием. Поэтому у нас вдобавок к обычной программе было каждый день по два дополнительных урока, пока мальчишки тренировались, у нас были история искусств, музыкальная литература, эстетика, даже танцы. Танцы – это особая история…

ГОРАЛИК. Вы прогуливали и это?

ЗИНГЕР. Нет. Потому что эти два часа, которые иногда вела Она, она вела историю искусств у нас, надо было пережить, потому что после этого у нее кончались занятия, она уходила из школы, и я уходила вместе с ней. Мы шли в какое-нибудь кафе-мороженое или ехали к ней или шли ко мне. Это была жизнь. В те же дни, когда она по какой-нибудь причине не появлялась в школе, я мчалась к ней. Причем буквально мчалась, даже вверх по эскалатору я неслась сломя голову.

ГОРАЛИК. А что про танцы?

ЗИНГЕР. А, про танцы очень смешно. Мне все время пытались как-то компенсировать проблемы с координацией движения, поэтому на танцы меня водили еще в детсадовское время. И эти танцы проходили в кинотеатре «Родина». Недавно в Живом журнале у Низовского, есть такой фотограф питерский, я увидела фотографию интерьера этого кинотеатра «Родина». Все всколыхнуло, да. Безумно красивый старинный особняк, именно безумно – как в романсах, широкие лестницы, белые с золотом двойные двери, инкрустированный паркет. И меня туда водили. Я была абсолютно бездарна. Как была, так и осталась. Никаких танцев. Разве что, когда никто не видит.

ГОРАЛИК. Вас развлекало или это было давление?

ЗИНГЕР. Давление. Хотя оно смягчалось тем, что у меня там появилась подружка Яна, из которой вышла как раз замечательная танцовщица, она вполне серьезно занималась, побеждала на конкурсах.

ГОРАЛИК. А в школе?

ЗИНГЕР. И в школе у нас тоже было нечто, что называлось то ритмикой, то хореографией. В младших классах. И все время менялись преподаватели, в основном были тетеньки, а в какой-то момент появился дяденька, который, как мне кажется, все эти уроки порядком ненавидел, фрустрированный был гражданин. Однажды он выгнал меня из класса и вызвал мать в школу. Для меня это было настоящим потрясением. Я от души танцевала галоп. Он решил, что я издеваюсь. Честно говоря, мама очень редко за меня заступалась, она всегда считала или делала вид, что считает, что учителя правы. В общем, меня держали в большой строгости. Но вот тут она пошла и, видимо, задала ему жару, потому что дальше пошло полегче, поспокойнее и из класса уже не выгоняли. Но и от души мне уже больше не танцевалось, по крайней мере на уроках.