Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 55)

При этом, естественно, все окрестные поэты тусовались у нас дома, мы брали его с собой на встречи и выступления, Данила знал и слышал всех. У Наташи перед сном ребенка была своя фишка, она говорила: «Если ты будешь себя хорошо вести, я тебе почитаю перед сном стихи дяди Димы Пригова, дяди Игоря Иртеньева или дяди Еремы. А если ты будешь себя плохо вести, не будешь засыпать, то я тебе почитаю стихи дяди Вани Жданова или дяди Леши Парщикова».

Данила легко и отлично учился в первых классах, и все вроде были им довольны, но он приходил домой и говорил: «Я больше в школу не пойду, не хочу». Ему было скучно, на уроках нечего было делать. Еще в детском саду на открытом уроке для родителей он сначала бойко отвечал, но потом от скуки и безделья с грохотом свалился на пол, в проход.

Мы забрали его на домашнее обучение. Наташа бросила все свои дела и учила его дома, хотя все полагают, что этим я занимался. В итоге он и перепрыгнул два раза через класс и рано закончил школу. Это было не специально, просто они все сдали к январю, и мы поняли, что если Даня теперь почти год ничего не будет делать, то он окончательно забудет, что такое учиться. Поэтому надо было поставить новую цель, пришлось прыгать.

ГОРАЛИК. Вернемся к моменту, когда все, кого Наташа перед сном читала и не читала сыну, стали клубом «Поэзия».

БУНИМОВИЧ. Мне кажется, клуб «Поэзия» – это история про время, когда не только все сошлись, но и все сошлось. Редко, но так бывает. Все светила выстраиваются в нужной конфигурации, все карты ложатся как надо, и уже не просто может что-то произойти, а не может не произойти. Странноватый молодой человек по имени Леня Жуков, которого никто до того не видел и не слышал, зарегистрировал невесть где, в Бабушкинском районе, в подвале за ВДНХ, некое объединение, клуб – в самые первые месяцы перестройки, когда это только стало возможно. И не вспомнить уже, как и почему вдруг все решили, что это будет клуб «Поэзия». Помню только, как название на ходу выбирали, и в голову ничего лучшего не пришло.

Костяк клуба «Поэзия» в начале его недолгой жизни был из студии Ковальджи, не буду снова перечислять славные имена, но практически сразу пришли и все остальные. Это было время взаимопритяжения – мы и до того все были так или иначе знакомы, было много пересечений, но тут как-то все сразу объявились, много кто там появлялся, мелькал, примыкал, вступал и выступал.

Надо понимать, что в отличие от весьма условных, но все-таки имеющих некие эстетические очертания поэтических групп из тех, что сформировал клуб «Поэзия», – метареалистов, «Московского времени», московских концептуалистов и даже трудно определяемых полистилистов и «Эпсилон-салона» – сам клуб «Поэзия» не имел явной и даже неявной эстетической платформы. Кроме разве что весьма условного и весьма значимого критерия качества текста, качества высказывания. Клуб был недолговечной и непрочной, но естественной и активной формой кристаллизации параллельной культуры, выходом уже не за, а к. В том числе – к читателю, хотя тогда еще – к слушателю. Публиковать нас еще не решались, а чтения-выступления более широкие и открытые казались возможными.

Аудитории были разные – маленькие, большие, но никогда – ни до, ни после – не ощущал я такой живой и в то же время адекватной реакции на каждое слово. А ведь звучала не только и не столько поэтическая публицистика, а непривычный, зачастую и просто сложный текст – тем более для восприятия на слух. Недолгое необыкновенное время, когда люди были готовы на усилие ради постижения.

ГОРАЛИК. Можем зафиксировать момент публичного появления клуба «Поэзия»?

БУНИМОВИЧ. Есть даже точная дата, можно найти. Начало осени 1986-го. Выступление в ДК «Дукат». Несмотря на всю нашу бесшабашность и организационную бестолковость, тут возникло ощущение, что это не просто так. Обычно наши выступления формировались на ходу, были чистой импровизацией. А тут мы собирались, обсуждали, и даже не раз, все в том же моем пенале на Патриарших, который размером два на четыре. Все-таки, как туда все влезали?

ДК «Дукат» – банальный зал Дома культуры табачной фабрики, человек на пятьсот, неподалеку от все той же Маяковки. На входе была такая давка, что не протолкнуться – ни по билетам, ни без, ни даже участникам… Легенды бродят про конную милицию перед входом. Не видел. Хотя ментов для поэтического вечера было изрядно, все же не футбол в Лужниках. Есть еще легенда, что Битову разбили очки на входе. Все забываю его спросить. Вот дверные стекла выдавливали, они сыпались, бились – это видел. Фойе было все в бельевых веревках, где группа «Мухоморы» и примкнувшие к ним художники развесили свои творения, хотя в давке разглядеть что-либо было затруднительно.

На самом вечере я не только стихи читал, но и, как обычно на наших выступлениях тогдашних, вел этот вечер, представлял других. Когда в самом начале вышел на сцену, зал показался не привычным кубом, а переполненным раздувшимся шаром – повсюду сидели, стояли, забили все проходы, подпирали все стены, свешивались откуда можно и нельзя.

Между сценой и залом шла цепочка софитов, они снизу нас подсвечивали. После выступлений всех поэтов запустили финальный перформанс в исполнении нескольких ошалелых ребят, которых притащил, кажется, Пригов. По известной футуристической традиции они плеснули в зал водой, попали на эти лампы, которые задымили и начали взрываться. Сквозь дым мы увидели, как в двери зала ломится милиция, пожарные, они не без труда через забитые людьми проходы неумолимо пробивались к сцене. Я вышел к микрофону и объявил: «На этой оптимистической ноте мы и заканчиваем наш вечер». Публика пошла навстречу ментам и вынесла их из зала. Потом Кирилл, который и за это безобразие отвечал как официальное литературное лицо, ходил объясняться по поводу этого вечера. Но это уже были судороги – в перестроечной суматохе они уже и сами не знали, как себя с нами вести.

ГОРАЛИК. «Испытательный стенд» – это тогда же?

БУНИМОВИЧ. Годом позже. Наконец рискнули нас напечатать, да еще в журнале «Юность» с его тиражом тогдашним в несколько миллионов экземпляров – но не в разделе «Стихи», а под специально для этого придуманной рубрикой «Испытательный стенд».

Я думаю, это последняя в русской поэзии (по крайней мере, по сей день) публикация, которая вызвала такую реакцию. Я зашел за авторскими экземплярами в редакцию, там стояли на полу в коридоре три больших холщовых мешка с письмами. И у меня спросили: «может, заберете?» Я взял наугад несколько писем, которые сверху лежали. Там было и про гениально, и про чудовищно, и про наконец свежий воздух, и про похороны русской поэзии. Может, и надо было взять, сохранить хоть что-то.

Сразу же появились статьи в «Комсомольской правде» и еще в каком-то официозе, где было написано, что все мы – опавшие листья русской поэзии. Впрочем, номером раньше в той же КП про Бродского, получившего тогда Нобеля, тот же автор написал примерно то же самое. Но атмосфера все равно была уже иная. И уже достаточно было человека, который осмелился. Нас вдруг стали печатать из номера в номер в газете «Советский цирк» – была и такая отраслевая газета.

ГОРАЛИК. Представляю себе, как вы нашутились по этому поводу. Но я хочу сделать небольшой шаг назад, если можно. Все, кто говорят про этот период и про эту когорту, практически не говорят о моменте, когда все начало остывать. Мне кажется почему-то, что об этом моменте можно спросить вас, потому что вы умеете смотреть на ситуацию со стороны.

БУНИМОВИЧ. Еще только начало разогреваться, как начало сразу и остывать. Нас не зря называли еще и «задержанным поколением», причем называли не те менты, которые задерживали – физически (как Ерему на нашем выступлении в театре «Сфера»), а их литературные соратники. Клуб «Поэзия» – это, конечно, момент выхода «задержанного поколения». Но именно – момент. Многие пришли в клуб «Поэзия» с самыми, может быть, знаменитыми впоследствии своими текстами. Ситуативные центростремительные силы вскоре сменились более естественными для поэтов центробежными. Внутренне состоявшимся и состоятельным литераторам оказалось достаточно одномоментного общего импульса, и вскоре литературная судьба стала у каждого своей.

Кстати, первыми отвалили примкнувшие было художники. В полуподвальные полуподпольные мастерские (там и мы некогда стихи читали, и тогда были все вместе – нищие поэты и нищие художники) валом повалили коллекционеры, меценаты, кураторы, галерейщики, они скупали все на корню, мастерские опустели, художники как-то резко разбогатели и одновременно по миру пошли – в смысле, разъехались по столицам мировым. С поэтами такого не случилось – стихи всегда мимо денег.

ГОРАЛИК. У меня есть плохоуловимое впечатление от разговоров на эту тему с друзьями и коллегами: как будто сама логика структурирования, сам подход оказался неправильным. Ложный пафос, что ли.

БУНИМОВИЧ. Даже не пафос, хотя и это. В самом структурировании пространства поэзии есть отчетливое ощущение потери подлинности. Выстраивание, структурирование, иерархия – что-то в этом заведомо ложное, чего, видимо, инстинктивно сторонились.

Вот смотрите, фактически каждый из тех «опавших листьев» не сгнил, состоялся, был услышан – ну да, плеяда, когорта, поколение, как хотите, назовите. Но никак не структура. Нет никаких вторичных признаков. Не было у нас никогда, нет и, наверное, уже не будет ни своих журналов, ни своих издательств. И не только в ту давнюю пору, когда все было закатано в асфальт.