Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 48)
ГОРАЛИК. Там же вполне основательная жизнь литературная.
АХМЕТЬЕВ. Она есть, да. Она довольно серьезная, но она как-то проходит мимо вот этих людей. В силу каких-то разных обстоятельств. Вот чем хорош еще Дима Кузьмин, например, что он в свой «Улисс» Ваню Овчинникова включил. Митя золотой человек, хотя мы с ним, конечно, в чем-то расходимся, в отношении к некоторым авторам. Но мы с ним неоднократно сотрудничали. И, собственно, одну из книжек Маковского мы сделали с Митей.
ГОРАЛИК. Мне кажется, это еще одна вещь, которая вас с Митей очень объединяет: огромное внимание и уважение к чужим текстам, способность много делать для чужих текстов.
АХМЕТЬЕВ. Да, хочется, чтобы это было издано. Хочется.
ГОРАЛИК. Вы сказали, что надо собраться с силами и закруглиться. Почему?
АХМЕТЬЕВ. Потому что времени не так много уже остается и сил. Работоспособность снижается. И хочется какие-то концы с концами свести. И в смысле каких-то своих стихов и в смысле каких-то работ и отношений с моими авторами. У меня как бы параллельно… В этом смысле я такой полигамный. У меня отношения идут параллельно с разными авторами, и каждый из них стоит того, чтобы ему посвятить всю жизнь вообще. И, может быть, такие люди найдутся, которые будут посвящать свои жизни, но пока их нету. Ни про кого. А я их очень люблю, и они мне дороги. Но каждый из них что-то хочет от меня немножко. Какие-то есть заветы, советы.
ГОРАЛИК. Как получилось, что при вот том аналитическом аппарате, который работает у вас в голове, вы об этих авторах почти не пишете как исследователь?
НЕШУМОВА. Это не совсем так.
ГОРАЛИК. Расскажите тогда как, если можно.
АХМЕТЬЕВ. Понимаете, может быть, я все-таки не очень умею это. Иногда что-то получается, в голову приходит, я и записываю. А с другой стороны я… Как-то действительно надеешься на будущее. Я здесь намечаю, скажем, в комментариях к Сатуновскому, что можно развить и сделать какую-то концептуальную статью или эссе. Но самому мне как-то лень это писать. То, что мне не лень, я пишу. Неплохо было бы…
У меня были колебания, прежде чем встретиться с вами. Ведь все, что я вам рассказываю, я, разумеется, мечтал когда-то сам написать. И думал: что это я забегаю вперед, может быть, не стоит все это рассказывать, а потом именно написать? С другой стороны нет смысла отказываться.
ГОРАЛИК. Я просто триггер. Я работаю электростимулятором.
АХМЕТЬЕВ. Я понимаю, поэтому мне это все достаточно естественным кажется.
Евгений Бунимович Вкратце жизнь
ГОРАЛИК. Расскажите, что можно, про вашу семью до вас.
БУНИМОВИЧ. Я родился в довольно благополучной и, наверное, счастливой семье. Думаю, это многое во мне определило. Вокруг был не очень понятный и не очень добрый мир – тем важнее это ощущение, что всегда были, есть и будут мама и папа, которые любят тебя больше всего на свете. Это было абсолютно и абсолютно естественно.
Семья у меня однозначно математическая. Папа, мама, старший брат – все математики. Отец закончил механико-математический факультет МГУ, легендарный мехмат, ушел на войну, вернулся в аспирантуру, в итоге стал профессором все того же мехмата. И с мамой они познакомились на мехмате. И мой старший брат заканчивал мехмат, и я. Потом уже мой сын, жена его учились там же. Да и я ведь всю жизнь не литературу в школе преподавал – все ту же математику.
И бабушка была учительницей математики. Сама она училась на каких-то высших женских курсах. Сохранилась даже групповая фотография – похоже, выпускная. Но – где это было? Когда? Как и в любой, наверное, семье, жившей и выживавшей при советской власти, многое скрывалось, вслух не говорилось, тут был и страх, и желание уберечь детей – для их же блага.
Все мои дедушки-бабушки были детьми местечек. У всех было множество братьев и сестер, о которых не знаю почти ничего – разбросало всех по миру. Отец отца, дед Исаак, учился в Воложине, в местной иешиве. Недавно обнаружил в интернете, что Воложинская иешива была в те времена солидным, известным всей Европе учебным заведением.
Будучи в Киеве на поэтическом фестивале, свернул с Крещатика на Фундуклеевскую, где жили дед с бабушкой, где родился отец. Бродил по дворам в тени знаменитых каштанов. Похоже, неплохо они жили.
Отец родился в 1917-м, том самом, город брали безостановочно то красные, то белые, то зеленые, то желто-блакитные… В общем, Булгаков. Мало того, была и чисто медицинская проблема: бабушка рожала после операции, с одной почкой. Обошлось.
В конце 1920-х деда арестовали, обвинили в троцкизме. Дед Исаак был писчебумажником, едва ли он знал, кто такой Троцкий. Донос на деда написал его секретарь. Потом в тогдашнем потоке доносов пришел донос и на этого секретаря как на сына кулака – бумагу настрочил его односельчанин, который случайно увидел парня на киевской улице. Того тоже взяли. Что неудивительно. Удивительно, что деда выпустили. Потом, в 1930-х, уже никого не выпускали.
Дед бросил дом, работу, взял жену, сына, переехал в Москву, где старался уже нигде никак никогда не светиться, стал незаметным клерком. Зато в Москве активизировалась баба Роза, которая занялась ликвидацией неграмотности и организацией школ рабочей молодежи.
Жили они на Патриарших прудах. Это одно из самых моих московских мест. Оттуда в 1941-м отец ушел добровольцем на фронт, туда же вернулся после победы. Это было чудо: единственный сын в семье, прошел всю войну, передовая, артиллерийская разведка, и – живой вернулся. Вот тогда, сразу после войны, папа с мамой и познакомились. Папа восстанавливался в аспирантуре, а мама вернулась из Ташкента, где была с мехматом в эвакуации.
Вернулась мама в деревянный дом на Новосущевской улице, который некогда построил мамин отец, дед Ефим, со своими друзьями и родственниками. Из роддома (из Грауэрмана, естественно, откуда ж еще?) меня привезли именно в этот дом. Самого деда Ефима я не знал, он умер задолго до моего появления на свет.
Там, на Новосущевской, в коммуналке, я и рос. В двух комнатах жили мы, в двух других – семья младшего брата деда Ефима. Потом они съехали, и мы расширились до большой отдельной квартиры в маленьком деревянном доме посреди старой Москвы. Но это уже гораздо позже.
ГОРАЛИК. А дом стоит?
БУНИМОВИЧ. Нет, на улице не осталось ни одного из тех деревянных домов, а их много было. Вот тополя живы, улица вся была в этих тополях. Разрослись, и совсем уже непонятно, где же дом стоял – места для него нет. А он казался мне огромным, целых два этажа. Мы жили на втором. И еще двор ведь был, стол, скамейки, веревки для белья… Даже заброшенное бомбоубежище.
ГОРАЛИК. Вернемся к временам до вас. Вы больше рассказали об отце. А мама?
БУНИМОВИЧ. Маму после мехмата распределили в работавшее на оборону конструкторское бюро. Но проработала она там недолго. Началась борьба с безродными космополитами, и ее, как и всех остальных евреев, из этого секретного КБ выгнали. Мама осталась без работы, фактически с волчьим билетом. Дома лежал ее парализованный отец, дед Ефим, которого она очень любила.
Наконец, баба Роза по блату устроила невестку в школу рабочей молодежи на Пресне – преподавать математику. Думали – на время, но она проработала там всю жизнь. Может быть, и хорошо, что ее выгнали из этого оборонного ящика. Школа позволила ей даже при двух учительских ставках больше быть с нами. А она никогда и не скрывала, что дети, мы с братом, были для нее абсолютно всем.
К тому времени, когда я родился, в семье все как-то худо-бедно устаканилось. Мама вспоминала это новое ощущение успокоения, мира в душе, когда она вышла из роддома со мной на руках и ее ждали папа и семилетний мой брат.
ГОРАЛИК. Вы родились в Грауэрмана, вернулись домой. Вы себя помните самое раннее каким?
БУНИМОВИЧ. В отличие от людей уникальных, которые помнят себя от самого момента рождения, я помню мало и плохо. Да и трудно сейчас сказать, что я помню, а что мне потом рассказывали. Но я точно знаю, что ребенком я был тихим – этаким спокойным тюфяком. Мама рассказывала, что она могла остановиться с подругой, заболтаться, и в какой-то момент они обнаруживали, что я давно лежу в сугробе. Но не плачу. Как-то задумчиво я жил, отрешенно немного.
ГОРАЛИК. Что вы любили, чего хотели, как был устроен этот ребенок?
БУНИМОВИЧ. Этот ребенок был устроен просто. Рос в счастье и благополучии, при этом ничем не блистал. Старший брат был такой отличник, и спортом занимался, и на олимпиады ездил, все на свете. А я ничем особенным, похоже, не отличался, не выделялся – ни до школы, ни в школе, куда меня отправили на год раньше.
ГОРАЛИК. На год раньше? Тяжело было?
БУНИМОВИЧ. Да нет, тяжело мне не было, мне было никак. Но я ничего про свой первый класс не помню, ни свою первую учительницу, ни трогательных, ни особо мучительных моментов, вообще ничего не помню. Первый школьный год прошел абсолютно мимо.