Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 45)

ГОРАЛИК. Оно действительно только тогда сформировалось?

АХМЕТЬЕВ. Незадолго до того она сформировалась. И я им туда позвонил по этому телефону и говорю: «Вот, я тот самый человек, который вам нужен». И они так скептически немножко: «Ну ладно, приезжайте». Я приехал туда, и меня туда взяли на работу. И я после этого перестроечные самые горячие годы работал в этой самой «мнобке». Сокращенно Московская независимая общественная библиотека – МНОБ.

ГОРАЛИК. Где она была?

АХМЕТЬЕВ. Она переезжала несколько раз. Занимались мы тем, что мы давали людям читать и просто хорошие книжки, но в основном книжки, которых в советских библиотеках не было. Всякий самиздат, тамиздат. Все это мы там собирали, за это уже не сажали. Ксерили, переплетали и просто давали читать.

ГОРАЛИК. Какой жизнью тогда жили ваши тексты? Вот мы сейчас говорим про 1987-й, например, год.

АХМЕТЬЕВ. Там какие-то время от времени возникали шухеры. Друзья мои вот эти, Андрюша, кто-то еще, говорят: «Там некто Тюрин собирает сборник и берет разные стихи». Сначала там человек 15 или 20 должно было быть в его сборнике, и он вроде бы был готов наши вещи взять. Я сделал подборку, передал. А это потом получилась такая варежка, в которую залезли 200 человек, и вышел том такой «Молодая поэзия 89». И я туда попал действительно. И друзья тоже попали, но не все. Дмитриев попал, Колымагин и я.

НЕШУМОВА. А «Гумфонда» не было еще?

АХМЕТЬЕВ. Нет, «Гумфонд» позже появился. Нет, на самом деле с 1988 года я какой-то листок уже получал по почте. Или с 1989-го. Настоящий «Гумфонд» примерно с 1990 года появился. Но меня туда как-то не звали, не печатали. То ли Ромму не нравились мои стихи, то ли… В основном он печатал ребят своего поколения, своих сверстников, я, наверно, не вписывался туда. А когда Кузьмин пришел, он, конечно, меня сразу напечатал. Когда «Гумфонд» перешел к Кузьмину. Но это уже 1990-е годы. А со стихами… Ну вот какие-то публикации, а так мне, собственно, писалось и писалось. Я жил в этом смысле нормально, не особенно переживал.

ГОРАЛИК. Когда зашла речь о первой книжке?

АХМЕТЬЕВ. А, о книжке. С книжками история такая была. Первая книжка ведь у меня вышла в Мюнхене. Я не люблю об этом вообще вспоминать, потому что ее издатель Вольфганг Казак как-то сделал… Он ко мне очень переменился. Сначала он меня издал, а потом переменился под действием разных каких-то факторов. В общем, он был странный человек. Он верил в загробную жизнь, в переселение душ. И литература для него… Критерий для него был: можно ли в этом усмотреть переселение душ, в этих произведениях. Хотя он очень много сделал для русской литературы. Он здесь в плену был после войны. Он был потомственный литератор, его отец был известный романист немецкий Герман Казак. А Вольфганг Казак взял мои стихи и выпустил книжку «Миниатюры», в 1990 году она вышла.

НЕШУМОВА. Которую составил кто?

АХМЕТЬЕВ. Которую составил я. Сам я ее и составил. Но там было довольно много ошибок. Она вышла, потом обиделся он на меня. То ли я его как-то неправильно поблагодарил, то ли что. И он ее никак не распространял, ее все равно что не было. Ну, это такой просто эпизод. С одной стороны, конечно, радость была, что все-таки книжка и можно подержать в руках. Штук 20 экземпляров я таки получил от него. Но с Мишей мы чуть не поссорились из-за этого. Потому что Файнерману я дарю, а он мне: «А ты все сделал, чтоб моя книжка тоже так вышла?» Я говорю: «Нет, конечно, я не все сделал».

ГОРАЛИК. Про выступление в Политехе можно?

АХМЕТЬЕВ. Да, Политех, 1990 год. Это, по-моему, Сурова устраивала, Людмила Сурова устраивала вечера тогда. То есть это вообще довольно бурное время, когда стали происходить разные события, и как-то все это… Известный клуб «Поэзия» появился, и просто какие-то вечера, разные авторы стали выступать, которые раньше не выступали в общественных местах, а, допустим, выступали только на квартирах.

ГОРАЛИК. Как это ощущалось – вдруг быть автором, который выступает в общественном месте?

АХМЕТЬЕВ. Как вам сказать? Интересно было вообще, захватывающе. И как бы обнадеживающе. Но тут же возникли какие-то… Мы не были готовы к каким-то новым общественно-литературным механизмам, которые сами собой возникали тогда. И, допустим, Сева просто заболел, потому что… Как бы сказать? Вдруг оказалось, что у кого-то выше стартовая скорость, и он этим пользуется. А у него, допустим, не высокая стартовая скорость, но на дистанции он сделает кого хочешь. И это было очень трудно перенести. Болезненно, сложно. И немножко меня это тоже коснулось. Допустим, в ЦДРИ происходит вечер верлибра, по-моему, с участием Славы Куприянова и Бурича. Такие дядьки верлибрические. И там какую-то молодежь они собрали, и меня тоже Слава позвал, я там выступаю. Сильно выступаю, видимо. И Сева подходит ко мне после вечера и говорит: «Ну, я думаю, что после этого твои дела пойдут на лад, после такого выступления». Там какая-то публика была. А что происходит на самом деле? Следующий вечер верлибра происходит непосредственно в Доме учителя, где я работаю. И меня туда уже не зовут.

ГОРАЛИК. Как тяжело, что об этом надо думать вообще.

АХМЕТЬЕВ. Да. Кто-то думал, кто-то не думал, кто-то сильнее переживал, кто-то меньше. Я иду, там, с работы, а люди идут на вечер верлибра. Мне навстречу идет Таня Щербина: «Ваня, ты куда?» Я говорю: «Я домой, я поработал и иду домой». «Да? Надо же. А я иду выступать…» Но в конечном счете это все можно было пережить. Но Сева чуть не помер тогда. Реально чуть не помер. У него как-то совпало, что у него сердце стало болеть. Вот у него в этот момент испортился характер. То, что стали потом грубо называть паранойей. Это, конечно, сильно сказано, но… До этого этого не было.

Да, а тут мы выступаем: Величанский, я и Некрасов. Ну ничего себе. А Величанского я знал только заочно по стихам, которые тот же самый дядя Сева давал читать. Мне они очень нравились, я многие перепечатывал, переписывал. И вот мы выступали, три совершенно разных автора. И после этого вечера у меня два разговора произошли. Один разговор с Толей Лейкиным, который и стал издателем моей книги, и другой разговор с Величанским, который, к сожалению, не имел продолжения. Он сказал, что ему понравились мои стихи и что он хотел бы со мной пообщаться, в гости звал, но я так и не выбрался. Он в том же году умер в августе. Это грустно вспоминать. А Лейкин говорит: «Хочу, Ваня, сделать вашу книжку». Ну, прекрасно, давайте делать книжку. И я начал составлять книжку. Это 1990 год. А где-то в 1991 году Толя мне говорит: «Ваня, не возьмешься ли ты сделать книжку Сатуновского?» Я говорю: «Конечно, возьмусь, это мой любимый поэт». «А то, – говорит, – взялся Глоцер, но он что-то тормозит». Давай, хорошо. И я взялся. Это была моя первая книжка, которую я подготовил. Я за год ее сделал. А с Сашей Левиным мы ее сверстали.

ГОРАЛИК. Саша Левин – это поэт Саша Левин, верно же?

АХМЕТЬЕВ. Да, который поет песни прекрасные. А мы с ним к тому времени уже несколько лет дружили. А он был компьютерный человек, мы у него верстали на «Вентуре» тогда. И, значит, вот мы с ним сверстали книжку Сатуновского. Такое счастье тоже – наконец делать то, что ты хочешь. Но там было единственное ограничение. Толя сказал 256 страниц, я собрал на 256 страниц, а он говорит потом: «Денег не хватает, давай половину урезать». Ну ничего, сделали самое-самое, 128 страниц, она вышла. Была какая-то презентация, пресса. Но прессы было мало. Каждый раз мы думали, что вот, что-то изменится, но в общем-то практически все очень тихо это шло, гораздо тише, чем мы ожидали. Мы думали, выход Сатуновского – это groundbreaking, а это… Толстые журналы замалчивали откровенно. Ради того, чтобы сделать эту книжку, я отложил работу над своей книжкой. Я себе сказал: ну хорошо, пусть будет сначала контекст. Некрасов уже вышел, уже вышла одна книжка Некрасова, и вскоре вышла еще и вторая. Для того чтобы мои стихи правильно воспринимать, должны уже существовать для читателей Некрасов и Сатуновский. И вот я собственными руками сделал эту книжку Сатуновского, после этого вернулись мы к книжке моей, доделали ее с Сашей Левиным, сверстали все, Эрик Булатов нарисовал обложку. Но он нарисовал, когда мы еще начали работать над ней, а потом он уже уехал. И она вышла в 1993 году. Но у Лейкина это уже был закат, у него деньги кончились к этому моменту. И на выручку пришел Андрей Белашкин. Благородный человек, который немножко заработал на книжной торговле, и в те годы при его участии вышло несколько книжек. Он все деньги вложил в эти разные издания. В частности и в мою книжку. Поэтому там написано два издательства. Он еще придумал название «Издательская квартира Андрея Белашкина». Но Белашкина тоже надолго не хватило, уже вскоре после этого он отошел тоже от этой деятельности, но тогда несколько книжек он издал. Это начало 1990-х годов. Уже с Владом Кулаковым были дружеские отношения несколько лет. Он учился в литинституте и где-то в конце 1980-х мы с ним встретились у Некрасова. Он был в гостях у Некрасова, и мы с ним встретились, подружились, общались тоже. И где-то около 1990 года мы пытались составить антологию московской неофициальной поэзии. То есть мы ее составили, но издать ее не удалось. Издатель был, но он исчез. Материал остался. Так я потихонечку стал втягиваться в издательские дела. Сатуновский, потом моя книжка, потом я сделал в 1995 году книжку Соковнина, и потом следующее это был уже «Самиздат века». Большое дело, в которое мы все с Владом вложили, что знали на тот момент о неофициальной поэзии. Ее удалось выпустить. Там титульным составителем был Генрих Сапгир, а редакторами числятся Кулаков и я. Но реально там большую роль играл и Айзенберг, и Дима Кузьмин, и Кривулин. Но они вечно у нас экономят на людях. Сначала нас должно было быть четверо. Влад, я, Миша Айзенберг и Сапгир. В общем, они решили, что четырем людям не стоит платить, а проще заплатить двум людям. И они отрезали от первоначального плана меня и Айзенберга и оставили Кулакова и Генриха. Они как могли составляли при некотором нашем участии с Мишей, а потом они стали зашиваться. Нужно книгу издавать, а у них не готово. И тогда уж они поняли, что нужен кто-то спасать этот проект, и позвали меня. И разговор был такой, ко мне приехали как в шпионском фильме, на машине: мы будем стоять на углу 15-й Парковой и Щелковского шоссе, серая «тойота». Я, значит, выхожу, сажусь туда к ним: «Ну что, Иван Алексеевич, вы согласны поработать?» Я говорю: «Я согласен». «А какие ваши условия?» Я говорю: «Эту работу я готов делать бесплатно». Они говорят: «Ну, хорошо, хорошо, ладно, мы вам дадим 300 долларов». 300 долларов – прекрасно. И начинаю работать. В общем, мне нужно было все свести, что я и сделал. За несколько месяцев я это все свел, потом еще ходил в типографию, там работал с верстальщиком. Непосредственно следил, чтобы они все правильно сверстали. И так вот оно и вышло. Действительно за 300 долларов, которые они и дали, точнее 320. (И книжку «Строфы века» еще подарили, пригодилась в работе.) Потом я еще организовал распределение «Самиздата века», потому что они не хотели… Было слишком много авторов, у нас там был 261 автор в поэтическом разделе. «А, если каждому давать по экземпляру, это накладно». Ладно, хорошо, я им придумал гибкую систему. Я посчитал, сколько у кого строк. И вот у кого много строк, должны были получить бесплатно, остальные пропорционально количеству строк должны были доплачивать. На эту систему согласились они, благодаря этому книга дошла до многих авторов.