Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 43)

ГОРАЛИК. Это был 1981–1982 год?

АХМЕТЬЕВ. Это 1981-й, в 1982-м он вышел. И мы пригласили Севу.

ГОРАЛИК. Сколько вы сделали экземпляров, как это технически делалось?

АХМЕТЬЕВ. Экземпляров? Делалось очень просто. Вернее так: были инициаторы и моторы. Этого дела моторами были Миша Новиков и Марина Андрианова. И Марина, собственно, печатала на Мишиной [Ф.] машинке, по-моему, а может, на своей. А Миша [Н.] был как бы редактор, потому что, например, первый вариант моей подборки он отверг, ему не все там понравилось, и я послушался, ладно, хорошо, у меня есть там в запасе разные другие штуки. И я сделал другую подборку. В общем, мы все это соорудили, экземпляров там было в пределах десяти, мне кажется. Может быть, штук восемь. Дальше Марина забегала. Один экземпляр, конечно, Севе, себе какие-то взяли, и один экземпляр даже куда-то в Америку, что ли, уехал. И Славе Лёну какой-то экземпляр попался. Он как раз составлял генеалогическую схему русской поэзии и тут же нас туда вписал в виде красного прямоугольника. Там цвет и форма имели значение. Видели эту штуку? Она тогда уже существовала. И мы там оказались на красной линии как бы, в красной струе.

И Севе это понравилось, мы позвали Севу, и вот у нас была такая вот… 33 богатыря и с ними дядька Черномор. Мы встретились у Миши, авторы и Сева. Ужасное было счастье какое-то. Немножко читали там что-то. Я как раз написал длинную телегу, поэму, можно сказать.

НЕШУМОВА. У какого Миши?

АХМЕТЬЕВ. У Файнермана. Это все Файнерман в те годы. У него была явочная квартира на Преображенке. К нему тоже после ЛИТО можно было зайти и там посидеть попить чаю. И вот, значит, вышел «Список действующих лиц», там были какие-то разные последствия. Одно из последствий было, что Марина вышла замуж за Мишу, и они там прожили после этого года три вместе. Другое последствие, что с этими стихами мы поперлись в «Юность» к Ковальджи. Инициатором я уж не помню кто был. А, там была такая Ромашка, Лена Романова, она сейчас известный куратор, а тогда была литературный критик как бы. И с кем-то из нас она общалась, с Новиковым, возможно. И вот она как раз это и организовала, наш такой визит туда.

ГОРАЛИК. Она помладше была?

АХМЕТЬЕВ. Да, наверно. В общем, мы туда пришли, но уже не все. Дотуда не все дошли. По дороге начала крыша ехать кое у кого. Это вообще долго можно рассказывать. В общем, Миша тогда с ума сошел, Марина тоже. Я даже не знаю, я в какие-то детали сейчас уклоняюсь. Кажется, до «Юности» дошли Миша, я, Боря и Андрей. Мы там все читали стихи, и Миша там же стал говорить, что… Про меня он ничего плохого не говорил, но почему-то стал ругать наших молодых товарищей, с которыми мы только что выпустили сборник, и тут он стал говорить, что ему это все не нравится, что ему не нравится то, что пишет Андрей, что ему не нравится то, что пишет Миша Новиков. Зачем? Что это за бзик у него такой был? Короче, какая-то струя хаоса вдруг в эту историю. И там еще был какой-то Фролов, который обрадовался этому, что можно кого-то потопить, и стал говорить: «Да-да, Миша Файнерман, конечно, он только один из них представляет интерес, а остальные так себе, ерунда». А на самом деле я там имел успех, и я видел, что народ там впечатлен, и от Ковальджи что-то такое одобрительное исходило. И даже был там какой-то человек (я до сих пор не знаю, кто это был), он тут же на обсуждении экспромт прочитал: «Пред нами без сомнения гора, И. А. Ахметьеву ура». А я не удосужился запомнить, кто это был. В основном-то народ был незнакомый.

ГОРАЛИК. А что с публикацией-то в результате?

АХМЕТЬЕВ. Ничего. Они не для того собирались в те годы. Это был такой полуофициальный круг, это был такой предбанник, что вот если будете себя хорошо вести, то мы вас все же потом напечатаем. И некоторые того дожидались. А потом, уже когда перестройка, появился «Испытательный стенд» так называемый, где все перепуталось, где ребята ковальдживские были перепутаны с Гандлевским и Приговым, совершенно из другой сферы людьми. Это уже позже было, а тогда вот мы тоже в этой жизни немножко поучаствовали. Ну, я потом на голубом глазу пришел к Ковальджи с подборкой, говорю: «Вот, если вам так понравилось, то напечатаете, может быть?» Он замахал руками, типа «что вы, что вы, я тут совсем ни при чем, я тут совсем не для этого, тут совсем другие начальники». И я пошел к другим начальникам. И там сидел такой Виктор Коркия. Злотников был начальник, а при нем правой рукой был Коркия. И он почитал и потом сказал: «А почему это стихи?»

НЕШУМОВА. Разве Коркия там был?

АХМЕТЬЕВ. Был, даже много лет там сидел и исправно исполнял эту роль такого цербера. И вот в частности было у меня с ним столкновение. В общем, ничего, естественно, в этот раз не вышло. Я говорю, что было несколько попыток. А потом после «Списка» там была такая полоса. Молодые наши друзья стали один за другим поступать в литинститут. Сначала Миша Новиков, он поступил с первой попытки на прозу. Потом Колымагин поступил на критику. С интервалом в год. Потом еще через год поступил Андрюша Дмитриев на стихи. И я тоже, задрав штаны, побежал за комсомолом. Я решил, а дай-ка я тоже попробую в этот литинститут. Но фиг, меня там не приняли. Я три года подряд подавал на конкурс.

ГОРАЛИК. А почему хотелось это сделать?

АХМЕТЬЕВ. Во-первых, за компанию. Во-вторых, я думал, что мне гуманитарное образование не помешает. Я хоть и любил книжки читать, но знал, что у меня есть дыры в образовании, которые, может быть, можно таким образом ликвидировать. Кроме того, там такая фигня была. Я собирался переквалифицироваться, несколько лет я работал в булочной, потом три года пожарником работал, и мне эта суточная работа уже надоела. Я хотел в библиотеку пойти, но меня и в библиотеку тоже не брали, потому что… И вот я думал, что мне диплом гуманитарный поможет либо в библиотеку устроиться, либо что-нибудь такое. Потому что уже здоровья не хватало на ночные смены, на все, стал уставать. Но меня не приняли. Благополучно мне каждый раз присылали, что «ваши стихи не одобрены приемной комиссией». Причем я с разных концов к ним заходил. Первая подборка: изо всех сил я старался, побольше чтобы рифм там было. Нет. Вторая просто. Опять нет. А третья подборка была просто избранным на тот момент. И Сева, которому я показал, сказал: «Ну, если с этой подборкой они тебя не берут, то, значит, это уже их проблемы, не твои». И то же самое мне говорила Садур Нина Николаевна: «Куда ты лезешь? Тебе там надо уже преподавать, а ты это самое». Ну и благополучно я получил в 1985 году третий отказ, и все, больше уже я туда и не лез. А друзья мои так благополучно и отучились. У всех своя траектория. Про Мишу Новикова вы, наверное, знаете. Интересный очень был человек, очень яркий во всех областях. На некоторое время, по-моему, он отошел от литературы, где-то там скитался, кажется, в Америке, вернулся потом. У него какая-то своя компания была потом тут. Колымагин закончил свою критику, и диплом у него был смешной (в смысле необычный). Диплом он написал про нас: «Поэзия Ахметьева, Дмитриева и Файнермана». Ему удалось. Но это уже перестройка, он защищался где-то уже в 1990-м. Сидоров ему разрешил такой диплом защитить. Андрюша Дмитриев тоже благополучно закончил. Но ощущение такое, что он пролетел, его поэтика была невоспринимаема. С одной стороны, он писал достаточно хорошо, чтобы его не прогоняли, и он всегда все делал образцово, все экзамены сдавал, все курсовые писал. Но как будто его не было, вот он прошел насквозь. Под конец ему сказали, что… Опять какие-то планы возникли перестроечные, что вот сейчас будем книжки издавать, пообещали ему книжку, не издали. И больше он не писал почти что, как-то перестал писать. Но то, что он успел тогда написать, это очень были хорошие вещи. Вы их, конечно, знаете. «Мой муж работает на фабрике „Дукат“, / он делает для родины отраву, / за что ему со всех сторон почет и слава, / а он всем этим пользуется, гад». Или там: «Есть у вас больные люди? / Есть у нас больные люди. / Что вы будете им делать? / Мы им будем удалять». Короче, там много было. Изумительное чувство языка, абсолютно московское. «Там вдоль реки не торопясь / я шел прохожих сторонясь / и ощущал себя при том / чужим Кремлю, его врагом. / Но угол с башней обогнув, / переведя на горке дух, / открыл я дверь своим ключом / и в Кремль вошел я как в свой дом. / В каморке с клетчатым окном / жую сухарик с кипятком, / разглядывая в тишине портрет актриски на стене». Да, Андрюша очень большой молодец, но он стал издателем. Мы с ним книжки теперь делаем. Соковнина, Виноградова, Оболдуева, Сатуновского.

ГОРАЛИК. Что происходило у вас под самую перестройку?

АХМЕТЬЕВ. Сейчас скажу. С 1981-го по 1984-й я работал в Кусково пожарником, потом я ушел оттуда, и у меня началась полоса библиотечных работ. Я устроился в библиотеку и стал ходить каждый день на работу.

ГОРАЛИК. В какую?

АХМЕТЬЕВ. Библиотека была при… Контора называлась… «Кидаю снег я нынче, / контору зовут ВАСХНИЛ./ У них три тепловоза, / и то они не их./ В трескучие морозы / разъезд бывает тих; / на глупых, на ученых / везут товарный груз, / кидая снег, о чем-то / задумаешься вдруг./ О двигателе вечном, / о суете земной / и о любви, конечно, / к язычнице одной. / И снова на ученых / везут товарный груз, / ленивые вагоны / везут щебенку, грунт». Это Маковский. Наш гениальный новосибирский друг писал так. Это просто аббревиатура. А я работал в ДК «Энергетик». ДК «Энергетик» при Мосэнерго, это улица Осипенко. Это была такая ведомственная библиотека для сотрудников. Художественной литературы. Ну, не только художественной, в общем, обычная библиотека. И я по блату, меня какие-то знакомые туда направили. До этого я ходил в несколько мест, и что-то меня не брали нигде, а тут меня взяли по знакомству. И я там год с лишним проработал. И был первый и последний раз в жизни начальником. Я был и. о. зав. отделом обслуживания этой самой библиотеки. У меня была одна подчиненная – девочка, которую я позвал из ЛИТО Куприянова. Она там некоторое время проработала. То есть нет, она больше гораздо. Меня оттуда быстро выжили, а она осталась там еще работать.