Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 42)

А с другой стороны, на нашем горизонте появились люди из Ленинграда, молодые люди такие. Одного звали Дмитрий, другого Вадим, и девушка была Маша. Они собирали материал для самиздатовского журнала «Грааль». И они с нами познакомились. И не только с нами. С Некрасовым, с Харитоновым успели познакомиться, с Таней Щербиной, с Борей Цейтлиным, который сейчас в Израиле. И они все это печатали. А я печатался там под псевдонимом Иван Алексеев. Потом появился писатель такой реальный Иван Алексеев, но это не я, причем, кажется, мой ровесник. Просто такая вежливость была, я подумал: ну хорошо, меня государство напечатало, значит я… То есть в каком-то смысле проявление лояльности. Ну и осторожность тоже. И значит, начало довольно тесных отношений с Севой Некрасовым. Дружеских отношений таких хороших и товарищеских. Конечно, для меня он был старший товарищ, и я к нему испытывал колоссальное уважение, и он, можно сказать, был моим учителем. Но в другом каком-то смысле моим учителем был Ваня Овчинников, потому что Ваня так особо не учил, но что-нибудь скажет такое, что ты сразу мировоззрение меняешь. Ваня Овчинников такой гениальный человек, ближайший друг Жени Харитонова. В те годы он много был в Москве, и он даже гостил у меня одно лето. Ну, так, чередуясь. Где-то бывал в других местах, потом приезжал ко мне с бутылкой пива и объяснял, что эта бутылка пива только ему, потому что это лекарство. Я, собственно, и не претендовал особенно. Он говорил: «Вот смотри, сейчас я выпью досюда, – показывал черту пальцем, – потом через два часа выпью досюда». И так он лечился после каких-то других гостей. Пока он был у меня, ему каждый день звонил Женя Харитонов и читал ему все, что он написал за день. У Вани было такое идеальное ухо, и Женя в это верил и все проверял на нем. И один раз мы его к себе в гости заманили. Он приехал к нам, мы с Ваней были очень рады. Он приехал, такой длинный, и тут же сразу своим длинным телом лег на диван, вытянулся и так и замер в этом положении оптимальном для его состояния тогдашнего. Вот так вот мы с ним там пообщались. Потом я его провожал на автобус, на метро (на Варшавской я тогда жил), по дороге я его спросил: «Женя, что для вас, – или „для тебя“ даже, я не помню сейчас, – что важнее: литература или театр, пантомима и так далее?» Он говорит: «Конечно, литература». Это я немножко назад. Теперь мы попадаем обратно в 1981 год.

ГОРАЛИК. Что происходило параллельно с историей про ЛИТО – и вообще с вашими текстами?

АХМЕТЬЕВ. На самом деле там много чего происходило. Например, было драматическое развитие отношений с миром диссидентским Москвы. Потому что я подружился с Юрой Гриммом, царствие ему небесное, который уже в 1960-х годах отсидел. Я работал в булочной, и чисто случайно в этой же булочной появляется Юра Гримм. Мы, конечно, моментально с ним подружились. То есть я был как бы от второй культуры представитель, а он был от диссидентства, вот мы, так сказать, были два посла в этой булочной. Это были 1970-е годы. Мы встретились на Пятницкой, а дело было к вечеру. Я шел по Пятницкой и зашел в эту булочную, там такая тетенька огромная, как шкаф, я говорю: «Вам нужны рабочие?» Она говорит: «Да, нужны». Я говорю: «А ничего, что у меня высшее образование?» Она посмотрела на меня так сверху: «Ничего». И взяла меня. И так вот я работал в этой булочной. Потом туда пришел Гримм. И там же я читал «Архипелаг ГУЛАГ». Какую-то фотокопию, и потом мы ходили на какие-то процессы, внутрь не пускали, а чисто такое присутствие вокруг. Там корры и мы. Естественно, там все фотографировали. В 1978 году я участвовал в демонстрации на площади Пушкина в День прав человека 10 декабря. Юра не дошел, его уже знали в лицо, а тех, кого знали, брали на подходе или на выходе из дома, допустим. А я там был и испытал мгновение такого счастья, преодоления, то есть что вот я там… Потом как-нибудь опишу. Это трудно описать. Яркий свет, идет снег, 10 декабря, и бегают какие-то люди. И я там огородами, огородами, уходил после. Меня не взяли. Но потом меня взяли. И посадили меня в дурку в 1979 году. Это декабрь 1978-го, а весной 1979-го меня посадили в дурку и стали лечить.

ГОРАЛИК. Что шили?

АХМЕТЬЕВ. Линор, я в прошлый раз про эту линию вам не рассказывал, но я был на учете уже. Я уже был освобожден от армии и так далее. То, что ушел с «почтового ящика», так просто меня бы не отпустили, а я привез им в черном конверте бумагу, в которой было написано, что я псих, тогда меня уже отпустили. И я получил свободу, сошел с советских рельс. Но я не лечился практически, не было необходимости. Но вот в 1979 году они воспользовались этим и взяли меня. Взяли милиционеры и, не говоря куда, повезли просто. Везли-везли и на полдороге уже сказали, что везут в Кащенко. Привезли в Кащенко. Приемное отделение, там врач. Я успел увидеть, что они передают какую-то бумажку, на которой написано: обострение шизофрении. Я говорю: «А это откуда, кто написал?» – «Наверное, ваш врач». Я говорю: «Да я с ним не виделся уже давным-давно, уже шесть месяцев». На самом деле я время от времени с ним встречался, мне бесплатный рецепт давали на транки, я так потихонечку седуксен иногда попивал просто для облегчения жизни. А тут вот. Они говорят: «Ну, значит были сигналы». И вот таким образом. А уже с Юрой мы были кореша, и они навещали меня. И Юра, и друзья другие. Я там недолго пробыл. И меня спасло, что тетенька, которая взялась меня лечить очень усердно вначале, вот она совершенно эсэсовская была, она ушла в отпуск, а зав. отделением, хороший такой дядька-еврей, спас меня тем, что заменил мне уколы, которые я очень плохо переносил, на таблетки, а с таблетками уже легче. Там это целое искусство, как обмануть наблюдающих, которые раздают эти таблетки. Ты, допустим, глотаешь эти таблетки на виду у них, потом отправляешь их за щеку, там некоторое время держишь, потом, когда отворачиваются, выплевываешь и кладешь в карман. Все это можно долго на самом деле рассказывать, но мы здесь вроде… Не знаю. Одним словом, я посидел, потом он меня выпустил, говорит: «Я вам советую, в следующем году будет олимпиада в Москве, загодя уехать». И я так и сделал. Я послушался его и в 1980 году уже в мае упилил из Москвы и пять месяцев, пока эта олимпиада не прошла, я был вне. Первые два месяца я был у Володи Беликова в деревне, напросился к нему в гости. Он был рад. Я так и торчал у него два месяца там. Весна, началось лето, я бегал на Оку купаться, вообще чувствовал себя идеально. Потом через некоторое время там надоело, и я опять огородами-огородами, не заезжая в Москву, а какими-то боковыми ветками добрался до нашей дачи, где детство мое прошло, теткина дача. А потом все-таки на один день я заехал в Москву и видел этих милиционеров в белых формах, как они ходили тогда. И мы с моей женой тогдашней Эммой уже вместе отправились к ней в деревню, где ее дедушка и бабушка. К бабушке, деда уже не было. Это Рязанская область. И там еще какое-то время проторчали. В общем, я читал толстые книги, у Володи слушал радио. А Володя Беликов – это такой был друг, он и сейчас есть, слава Богу, но сейчас он очень болен, а тогда это был такой человек, который искал какую-то альтернативу, вот он по полгода жил в деревне, до этого он успел уже поучиться на философском факультете, в литинституте, отовсюду его прогнали. И он уже был такой закоренелый подпольный писатель. Прозаик, в основном он прозу писал. А потом он на спор написал книжку стихов. Ну, не на спор. Он говорит: «Я посмотрел, что ты пишешь стихи, и решил, чем я хуже, взял и написал книжку стихов». И там были очень приличные вещи: «Как ты попал туда, червяк, в будильник? Который час, ты понимаешь?» Классическое, но это самое лучшее. И вот этот Володя приютил меня у себя в деревне. Он купил когда-то там полдома и проводил там время. А потом я уже к осени вернулся в Москву, устроился там на какую-то работу, и продолжалась жизнь. А тем временем Юру моего Гримма арестовали. Был разгон журнала «Поиски», он был членом редколлегии. И там судили его, естественно, дали срок.

ГОРАЛИК. На вас не замахивались?

АХМЕТЬЕВ. Нет, больше меня не трогали. То ли они решили, что достаточно меня напугали… Но я, собственно, и не собирался быть этим самым, я все-таки думал, что мое – это вторая культура, определительность была в эту сторону. Но я был надежный сочувствующий. И мог помочь, перепечатать какую-то статью. И на эти процессы ходил и так далее. Но сама эта активность меня совершенно… Интересовала, но не привлекала. Я видел этих людей, они все к нам в булочную ходили. Не все, но многие. Очень славные люди. Среди них был Владимир Львович Гершуни, исторический человек такой. Он был прекрасный человек, я его знал в те годы, и потом после освобождения его мы тоже встречались. Он был палиндромист, один из крупнейших палиндромистов, и вообще собирал всякие шутки и каламбуры, в том числе за мной записывал кое-что. Вот, Юру, значит, посадили, а у меня так и совпало, что я подружился с Севой, а Юру посадили. Одна часть жизни отошла, а другая пришла. И можно сказать, началась профессиональная литературная жизнь, потому что уровень общения с Севой был, конечно, совсем другой, ничего подобного я не имел до того. То есть я общался с Ваней Овчинниковым, чуть-чуть с Харитоновым, с Мишей Файнерманом мы были на равной ноге как бы, Ваню я немножко считал своим учителем, потому что я не все понимал, как у него там все устроено. А с Мишей я все понимал. И с Севой тоже. Сева – это, конечно… Вот так мы общались с Севой. А с другой стороны, я ходил к Славе Куприянову. Там как-то тоже было интересно. Или даже бывало так, пойду к Славе, там посижу в библиотеке, а потом с Преображенки еду в Сокольники к Севе и там у них еще посижу, потом только после этого тащусь домой. И там небольшая молодая компания у нас сложилась. Отчасти вокруг Славы, а отчасти просто вокруг меня и Миши. Это Дмитриев, Новиков, Андрианова и Колымагин. И мы соорудили этот сборник «Список действующих лиц». Это было тоже счастье такое маленькое.