Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 37)

ГОРАЛИК. Вы пока не писали свои тексты? Редко, кажется, бывает: читающий ребенок, не примеряющий писательство на себя.

АХМЕТЬЕВ. Не примерял, потому что это казалось мне чем-то чудесным и запредельным, было, по-видимому, отношение к писанию стихов как к чему-то абсолютному и совершенно бесспорному в иерархии культуры, но сам я боялся и мечтать об этом, таких мыслей не было. Хотя, может, у меня какие-то слова соединялись изредка. То, что можно рифмовать, понятно было, но это было не очень интересно. А, нет, ну как же. Я стал влюбляться и любовные стихи писать.

ГОРАЛИК. Это мы говорим про возраст примерно какой?

АХМЕТЬЕВ. Я вообще всегда в кого-нибудь влюблялся, еще с детского сада. А чтобы стихи писать, это, по-моему, класса с шестого как минимум. Так, изредка, и я их никому не показывал. Не помню, чтобы я показывал кому-то.

ГОРАЛИК. Обычно, когда человек говорит, что он в подростковом возрасте влюблялся и писал стихи, принято похихикивать – маркировать, что это было пустое занятие. Но на самом деле я часто думаю, что эти самые подростковые стихи часто приносят с собой первое проживание поэзии изнутри. Было что-то такое – или просто желание произвести впечатление на тот момент?

АХМЕТЬЕВ. Не могу сказать. Потому что они, может быть, не слишком хорошо получались, такие странноватые эти стишки. И может быть, какие-то строчки получались неплохо, какие-то похуже. И это все-таки было очень тесно связано с этими чувствами, они были такие не автономные стихи еще. Но никакого такого особенного презрения у меня к ним нету.

ГОРАЛИК. Но и ощущения внутреннего, что это станет вашим занятием, тоже не было?

АХМЕТЬЕВ. Может быть, была какая-то мечта, в которой я боялся даже сам себе признаться, чтобы мне вот что-то вдруг и написать. Забегая вперед, скажу, что написать что-то, что мне понравится самому, удалось уже в старших классах, в 16 лет это было уже.

ГОРАЛИК. Я хотела бы вернуться к восьмилетке, чтобы не упустить ничего. Как была устроена жизнь под конец учебы ближе к концу?

АХМЕТЬЕВ. Шестой-седьмой-восьмой класс. И в восьмом классе нужно было что-то решать. К концу восьмого класса нужно было что-то решать.

ГОРАЛИК. А решали тогда что? Как была устроена структура?

АХМЕТЬЕВ. Значит, вариантов было примерно три: техникум, ПТУ и продолжение учебы в школе, где есть следующие классы. И тут мы роковым образом с Генкой разошлись. Он пошел в техникум, а я пошел в математическую школу № 444.

ГОРАЛИК. Все хотела спросить про ваши отношения с математикой.

АХМЕТЬЕВ. У меня были хорошие отношения, но не специальные. Я легко все делал, но особенного интереса у меня не было. А в эту математическую школу я пошел за компанию. У меня еще один друг появился, Слава Аверин, и он сказал: «Вот, надо пойти в эту школу, хорошая школа». И мы с ним поперлись в эту самую школу. Там было что-то вроде вступительного собеседования, там нужно было что-то решить. И я довольно легко все это сделал. И нас приняли туда. И в девятый класс мы пошли уже вместе с ним за компанию в школу № 444, она здесь стоит рядом, до сих пор существует. Она официально называлась как-то типа «с усиленным преподаванием математики», что-то в этом роде. И девятый-десятый класс я провел там. Это были самые счастливые годы. Это были самые счастливые годы моей жизни вообще за всю жизнь. Потому что после вот этого привычного изгойства, когда я один, один-два человека, с которыми можно разговаривать, вдруг я попадаю в какой-то прямо цветник, где все замечательные, все интересные, все талантливые. Практически все. Просто во всех можно влюбиться. Больше было мальчиков, чем девочек. И некоторые девочки были ого-го. Там, например, была такая Ира С., она сейчас жена Миши Шейнкера, тоже так совпало. Как сейчас помню эти серые чулки ее. Там было две красавицы в их классе. Наш класс был «Д», по-моему, а их класс «Г». А всего было пять классов. И в их классе учился еще Володя Аристов. Мы встречались на футбольном поле с Володей. Володя был там звездой, очень хорошо играл. Такой был смуглый, красивый как сейчас. И другая звезда там был Сережа Стрельцов, такой долговязый парень, совершенно бразильский человек по технике, это что-то невероятное, как он играл. Мне кажется, он был просто гений. Как его жизнь дальше развивалась, я не знаю. В общем, у нас был такой культ футбола.

ГОРАЛИК. То есть вы начали играть в футбол в старших классах?

АХМЕТЬЕВ. Совершенно верно. Потому что до того я не играл в футбол, эта часть уличной жизни прошла мимо меня, я не умел играть в футбол и стеснялся этого.

ГОРАЛИК. И вообще ни в какие вот эти уличные?

АХМЕТЬЕВ. Нет, нельзя сказать, что ни в какие. Что-то было, чего-то не было. Вот на коньках я так и не выучился кататься, ужасно жалко. А там, во-первых, все играли, и можно было не стесняться, никто не дразнился. Такие ребята были. Кто-то отлично играл, кто-то, как я, совсем не умел играть. Кто-то были ботаники, которые вообще плохо бегали. И вот на этом фоне я очень быстро научился, освоился и стал прогрессировать и очень полюбил это дело. И мы играли «Г» на «Д». В «А» тоже были хорошие игроки. Там в «А» был такой Толя Кричевец, такой худенький, но очень ловкий парнишка. Он пишет стихи сейчас, какие-то песни сочиняет. Я его редко вижу. Он дружит с Володей Герциком. Кричевец закончил мехмат. А еще в одном параллельном классе учился такой Андрей Макаров. У него тоже смешная траектория жизни. Мы с ним потом учились на физфаке в одной группе. Он из той же школы. Он стал шолоховедом, он крупнейший борец с авторством Шолохова. Он антишолоховед, он крюковец. Но это детали, это потом все было, а тогда мы все играли в футбол.

ГОРАЛИК. Это, кажется, возраст, когда начинается всякая романтическая жизнь. Про это можно спрашивать?

АХМЕТЬЕВ. Что я могу сказать. Когда я пошел туда в девятый класс, там были вечера. Над нами был еще десятый класс, и был еще одиннадцатый класс. Это был последний год, когда существовал одиннадцатый класс. И вот вы можете себе представить, для мальчика 15 лет 16– и 17-летние люди – совсем уже взрослые люди. И конечно, у многих, наверняка, была какая-то взрослая жизнь. И вот глазели во все глаза, какие там невероятные красавицы и как они там танцевали между собой и с учителями. Этот праздник жизни мы наблюдали. И пение еще было. Пение было очень популярно. Был признанный гитарист, главный гитарист этой школы – такой Саша Куно. Пели на переменах и в туалетах причем. Мужской туалет битком набит, там в углу сидит Саша Куно и играет.

ГОРАЛИК. Когда во всех нормальных школах курили и говорили про секс, они сидели и пели.

АХМЕТЬЕВ. Наверное, это было тоже, но вот культовое дело такое в этой школе – это пение. Он пел все такое хорошее: «Товарищ Сталин, вы большой ученый…», и Окуджаву, и все такое прочее, Высоцкого и так далее.

ГОРАЛИК. Про самиздат: это уже проникало к вам, да?

АХМЕТЬЕВ. Да, уже проникало, уже было, потому что еще другие были культурные контакты на даче. Там была своя компания, и я помню, что лет мне было еще 12–13 и мне показали переснятый текст Окуджавы. Я там ничего не прочел еще, но с физическим наличием я столкнулся таким образом. И там приезжала дальняя родственница, я помню, девушка красивая, года на три постарше, она была старшеклассницей. И вот она рассказывала, как в их класс, смутно помню, пришел какой-то проверяющий и стал спрашивать, каких поэтов вы любите. И чуть ли не весь класс заорал: «Окуджаву!»

ГОРАЛИК. Я как идиот тоже так в классе отвечала. Сейчас понимаешь, что учительницу жалко: что она должна была с этим делать?

АХМЕТЬЕВ. Вот там были какие-то действительно с этим трения. Я помню, как она, довольно смеясь, рассказывала об этом случае.

ГОРАЛИК. Вас друг выучил играть на гитаре, я правильно помню?

АХМЕТЬЕВ. Да, мой брат Вовка выучил меня играть на гитаре именно в старших классах, потому что у нас были свои в классе гитаристы, и мне казалось, что они играют неправильно. Петь я сам мог и любил, но мне все время казалось, что они что-то такое лажают. И я стал к Вовке приставать. Да он и сам ко мне все время приставал: «Давай я тебе покажу аккорды». А гитара была, она лежала давным-давно купленная, подарок дяди. В общем, висела гитара типа с восьмилетнего моего возраста, которую я полностью игнорировал. Мне достаточно было книжек. А тут Вовка показал эти три аккорда, я их тут же запомнил и стал сам Окуджаву петь.

ГОРАЛИК. Это большое изменение социального статуса?

АХМЕТЬЕВ. Нет, не очень. Дело в том, что я не вклинился, в школе мне не удалось вклиниться в ряды таких звезд. Я больше играл сам для себя. И даже, как говорил мой друг Генка, который в техникуме в своем учился, но у нас продолжались, конечно, отношения, он говорил: «Ты хорошо поешь только стенам». Я был все-таки очень застенчив и стеснялся так вот особенно вылезать.

ГОРАЛИК. С таким культом песен вы не начали писать к ним тексты?

АХМЕТЬЕВ. Нет, в девятом-десятом классе я уже писал стихи довольно регулярно.

ГОРАЛИК. А можно про это порассказывать?

АХМЕТЬЕВ. А мне жалко, что там еще много не рассказано про те годы.

ГОРАЛИК. Давайте, конечно.

АХМЕТЬЕВ. Ладно, может быть, потом за что-нибудь зацепится и вытащится. В общем, если переходить к этой школе, очень сильный контингент и практически все сразу сходу поступали после десятого класса в институт. И не просто в институты, а в хорошие, лучшие. Я поступил на физфак. Это я говорю, чтобы обстановку школы описать. Поступив на физфак, я сразу почувствовал снижение уровня, это был не тот уровень, понимаете. Там была все-таки московская элита, а здесь она была все-таки разбавлена провинциальными. Тоже много было способных хороших ребят, москвичи – не москвичи. И отлично я там подружился с Ваней Крышевым, который был родом из Брянской области. Но в университете была своя драма. Во-первых, после математической школы многое было известно, и не нужно было так заниматься. Я там покатился под откос, я стал все хуже и хуже заниматься. Кончилось тем, что я вообще стал сомневаться, правильно ли я сделал. Но это я забегаю вперед. А вот эта школа – это было счастье такое. Замечательные такие мальчики. Ну и естественно, я там больше дружил. У меня был дружок Сережа Доценко ближайший. Он уже давно умер, к сожалению. У него какая-то опухоль в 1990-х годах возникла. А тогда был футбол, там. Мы ходили на Стрельцова. Вы знаете Стрельцова?