Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 36)

ГОРАЛИК. Не потому, что переученный левша (простите за неожиданный вопрос, это частый сюжет)?

АХМЕТЬЕВ. Нет, у меня было нормально, правша. Но писал я как курица лапой, и это была трудность и проблема. А, что я читал кроме энциклопедии. У нас была, очень удачно советская власть выпустила к тому времени, библиотека приключений в 20 томах. Она уже почти вся была к тому времени выкуплена, остальные тома я уже сам покупал. Потому что лет с восьми я уже сам ходил в магазин и там покупал в отделе подписных изданий очередные тома, потому что мама продолжала составлять библиотеку. Уже папы не стало, а она подписывалась и мы получали всю эту классику. Часть этих книг так и живут здесь до сих пор. И у меня был маршрут, кстати. Где-то тоже очень рано у меня был маршрут после школы мимо книжного магазина. Я заходил в этот книжный магазин и там порядка получаса-часа минимум проводил. Помимо того что я читал, мне еще ужасно нравилось там смотреть разные книги и выискивать среди них что-то особенно интересное, вкусное. Но специализации никакой не было, я ничем не увлекся. Я, допустим, читал приключения, но мне было лень куда-то ехать, идти. Нет, этого не было. Вот Вовка любил, там, на лыжах, все это. Я – если только меня вытащат. Диван и книжка – это был такой… При том что потенциально я был вполне такой подвижный человек и все такое. И зрение было тогда еще нормальное.

ГОРАЛИК. Тогда часто пытались побуждать детей к дополнительным занятиям – музыка, пение, рисование, спорт…

АХМЕТЬЕВ. Как-то не было. Может, маме было немножко не до того сначала. Ну, во-первых, ей достаточно спокойно, что я был не хулиган, не уличный мальчишка и в основном с учебой я справлялся без труда. И она поэтому особенно в эту сторону не напрягалась. Но, по-моему, какие-то были порывы. В школе были какие-то порывы, меня тоже звали в какую-то самодеятельность. То записывали в кружок, или в студию, танцев. Я помню этих преподавателей, этих танцоров. Знаете, такие люди… Необычные. Сразу было видно, что они необычные. Это были очень статные, очень стройные, по-особенному двигающиеся два старика. И только вблизи было видно, что они старики, потому что все их лицо было множеством морщин испещрено, а издалека это были какие-то красавцы кинематографические. Вот такая была пара. И они в нашей четырехсотой школе учили нас, бестолочей, танцам. Но мне так это не нравилось, что я всячески уклонялся. Меня почему-то все это раздражало и вызывало какую-то злую иронию.

ГОРАЛИК. А с социализацией как было? Уже постарше, лет в десять-одиннадцать.

АХМЕТЬЕВ. С социализацией это когда мы уже переехали в Измайлово, я там нормально подружился с какими-то мальчишками из нашего дома. Мы жили на четвертом этаже, на пятом жил Вовка Лакс, а на третьем жил Женька Арефьев. И вот мы дружили. Вовка был на год младше, а Женька на год старше, и мы общались, гуляли, все нормально. Но там был еще мир шпаны. Это потусторонний мир, с ним ничего, чистая стена. С этим миром я соприкасался только как мячик, в смысле соприкоснуться, отлететь, чтобы не пострадать. Измайловская шпана, у них была какая-то своя жизнь, доносились какие-то рассказы, что этот двор дрался с тем двором и так далее. Но все это было такое потустороннее, потому что я сам был книжный мальчик, но не совсем домашний, получается. Я был самостоятельный. Во-первых, мама не могла за мной следить, и я мог ходить, куда хочу. Моим друзьям, например, запрещалось ходить за пределы двора, а мне было наплевать на это, я ходил, куда хотел. Были друзья, мы какое-то время проводили вместе. На лыжах вот я любил кататься, в лес мы ходили.

ГОРАЛИК. В Измайлово?

АХМЕТЬЕВ. Да. Первые годы школьные… Что там вспоминать. Так или иначе я привык, освоился в школе. Отличником я никогда не был, но у меня был какой-то отдельный статус.

ГОРАЛИК. Кажется, что книжный мальчик в школе в какой-то момент должен непременно начать писать какую-нибудь стенгазету, показывать свои стихи…

АХМЕТЬЕВ. Стихи я не писал, я был такой невыносимо… Я от всего старался уклониться. От стенгазет этих. Наверное, приходилось иногда, но я плохо помню. У нас была очень хорошая учительница Софья Владимировна, она ко мне хорошо относилась. Такая большая грузная женщина. Она потом в моей памяти совместилась со старой Ахматовой. Мне кажется, что это были две женщины одного типа: такие же грузные, но очень статные и какие-то благородные. У нее седина была такая же. Мне кажется, что у нее и нос был с горбинкой. Она ко мне хорошо относилась. Потом много лет спустя я ее встретил на улице, она уже еле плелась по улице. Она сказала: «Ваня, скоро я уйду, приходи тогда». Но я не пришел, к сожалению. Когда закончилась эта начальная школа, четыре класса, она говорила: «Приходи в гости». Кажется, один раз я был у нее. Один раз и все. Вот как-то не сложилось.

ГОРАЛИК. А когда закончились четыре класса, как было?

АХМЕТЬЕВ. Было четыре класса, а дальше был пятый класс, была другая жизнь. Был классный руководитель и учителя по предметам.

ГОРАЛИК. И как это было вам?

АХМЕТЬЕВ. Это была другая жизнь, куча новых людей. Классная руководительница была математичка, хорошая, меня она очень любила, поскольку я все решал очень быстро. А с другой стороны начались кошмарные отношения с учительницей русского языка. Она меня, мне казалось, ненавидела. Я не знаю до сих пор, как она ко мне относилась, но это было жуткое мучительство, потому что я и так писал правильно все, а она заставляла еще правила учить, мне это страшно не нравилось, и я не учил этих правил, и она мне ставила все время двойки. Писал я, допустим, на четверку или даже на пятерку, а за незнание правил она ставила двойку, в среднем тройка получалась. Вот так у меня была тройка по русскому языку. Это было тяжело. С ней было тяжело. Я ощущал ее как врага. Но это был такой сильный враг и странный враг. С какой-то неоднозначностью. В какой-то момент я вдруг понял: а ведь она меня немножко любит. Как она меня любила, я не могу сказать, но вдруг я почувствовал это. А потом, когда началась литература, то здесь был с ней… Это с ней лично никак не связано, а просто в хрестоматии был «Тарас Бульба». И я этого «Тараса Бульбу» прочитал и преобразился. У меня началась новая жизнь, потому что до «Тараса Бульбы» я читал только интересное, и вдруг я понял, что такое художественность. Вот с этого момента вектор моего чтения изменился. Я по-прежнему иногда читал интересное, но главным чтением стало чтение художественное. Я понял, что надо читать лучшие книги и что лучшие книги очень отличаются.

ГОРАЛИК. А как это ощущалось и как они отбирались?

АХМЕТЬЕВ. Очень просто. Один из томов детской энциклопедии был посвящен литературе и искусству. Я прочитал, выучил список классиков и решил, что нужно постепенно их и читать. Многие из них у нас были, и я потихонечку начал их читать. Правда, некоторые мне были доступны, некоторые нет. Я всегда шел по пути наименьшего сопротивления и наибольшего удовольствия, поэтому я совершенно спокойно задвигал книгу, если она у меня не шла, и начинал другую. Чаще всего все-таки я дочитывал. У меня как-то был отбор, каким-то образом я все-таки умел отбирать книжки, которые дочитываемы. Допустим, лет в десять я прочитал «Швейка».

ГОРАЛИК. Он был в списке энциклопедии?

АХМЕТЬЕВ. Да, он был в списке, это же чешская классика, коммунисты. И у нас очень красивая книжка с желтым переплетом. Я запомнил этот переплет еще когда был маленький. И потом я как-то раз его открыл и – о, чудо – оказалось, что это такая волшебная книга, невероятно смешная и интересная. Но кажется, я ее до конца тоже не дочитывал. Или дочитывал? Я не помню сейчас. Еще какие-то разные были книги там. Но надо сказать, что отбор в библиотеке приключений, вот эти 20 томов, был очень хороший. Там многие из этих книжек были очень хорошо написаны. В том смысле, что художественность там была на уровне, на высоте.

ГОРАЛИК. А с поэзией?

АХМЕТЬЕВ. С поэзией отдельно. Поэзия… Да, я помню, что поэзия существовала отдельно. Я помню, что я Пушкина любил. И бабушке, мама была на работе, я бабушке читал Пушкина. Какие-то сказки, поэмы.

НЕШУМОВА. А там у папы лежала антология Гиппиус…

АХМЕТЬЕВ. Антология Гиппиус лежала, я ее не трогал. Я ее прочел позже. В общем, после «Тараса Бульбы»… «Тарас Бульба» – это такой поворотный пункт. И стихи уже начал пытаться. Стихи начал читать где-то… Это был пятый класс… Все-таки я не помню, что я читал из стихов в пятом-шестом, но совершенно точно помню, что в седьмом я прочитал Блока. И это такая была болезнь уже. Просто болезнь. Я провалился в это «дымное марево». Он, видимо, как-то… Мне кажется, просто даже физиологически преобразовал. Соответственно и какие-то другие стал читать стихи. Переводные. Я был активным пользователем библиотеки, помимо того что у меня дома были книжки, еще и в библиотеке брал, в школьной библиотеке в частности. В общем, я был не компанейский парень, но у меня всегда были друзья. Кто-нибудь один такой же чудной был моим другом. Иногда это были такие откровенные ботаники, я тогда вел себя по отношению к этому мальчику как покровитель. А иногда это была дружба на равных. Вот в пятом классе у меня появился друг Генка Михеев. Странный такой мальчик был. Вот мы с ним читали, и гуляли, и сбегали с уроков и так далее. До восьмого класса.