Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 35)

ГОРАЛИК. Получается, у вас куча двоюродных братьев и сестер?

АХМЕТЬЕВ. Да, у меня были с обеих сторон братья и сестры двоюродные, это довольно существенно. И еще две сводные сестры у меня.

ГОРАЛИК. Но они старше обе сильно?

АХМЕТЬЕВ. Они старше, да, они обе родились до войны. Они сейчас обе умерли. Галя и Леля их звали. То есть Галя и Лена. А мама у них была еврейка. Александра Львовна Минкина. Она была ученый человек, типа биолог или химик. И когда папы не стало, она немножко пыталась взять надо мной шефство, и мама была не против. И она звала меня к ним в гости, я приходил, меня расспрашивали, как я живу, что читаю. Главным образом она сама, потому что у сестер была своя жизнь, молодые женщины, у них свои какие-то дела, я с ними меньше общался. Книжки какие-то мне давали. Но книжки больше научно-популярные. По геологии, по географии.

ГОРАЛИК. Вам это было интересно? Что вам тогдашнему, дошкольному еще, было интересно помимо книжек?

АХМЕТЬЕВ. Там какие-то были… Это, знаете, трудно обобщать. Это какие-то картинки яркие и смутные. Сохранились, допустим, какие-то страхи. Страхи, например, были связаны с телевизором. У дяди Саши появился телевизор. В середине 1950-х годов он уже купил телевизор, который все время ломался (КВН), и он его все время чинил. Поскольку они такие люди, они готовы были чинить все, что угодно, даже в чем они совершенно не разбирались. Подолгу разбирали его, я помню, эти внутренности телевизора, рядом внутренности какого-нибудь баяна, который тоже в починке. Это такая вот была перманентная починка. А у дяди даже была мастерская в этой квартире. Маленькая комнатушка такая, чуланчик такой, который он сделал мастерской. Это было вообще, это страна чудес. У него там был маленький-маленький токарный станок и разные другие штуки. Но мне, конечно, нельзя было все это трогать, потому что я в детстве был ужасно неуклюжий. Я часто что-нибудь задевал, там же тесно было, и я часто чего-нибудь ломал или ронял и оно грохалось. И вот чувство вины меня сопровождало. Соответственно в эту мастерскую дяди Сашину я не мог войти. Входя, я ужасно боялся тоже там что-нибудь свалить. Ну, уже не говоря о том, что нельзя было нажимать кнопки и так далее. И значит, у них был телевизор, который время от времени все-таки работал. И там показывали какие-то ужасы. Я помню, что однажды там был фильм про Голема. И вот вы представляете? Это такой ужас. На много лет вперед я испугался вот этого фильма. Что это был за фильм, я не знаю. Любопытно было бы узнать. Там какие-то тени передвигались, но эти тени были очень страшные, я вам говорю ответственно, как ребенок. Вот телевизор – источник ужаса. И что-то еще там бывало такое же. Я помню невыносимое такое… Это уже не страх, а отвращение. Он же был источником отвращения. Бесконечно показывали фильм «Свадьба с приданым». И вот та сентиментальная музыка, она была постоянно для меня какой-то гадостью, которая сопровождала мою жизнь. «Я люблю тебя так, что не сможешь никак ты меня никогда-никогда-никогда разлюбить». Этот кошмар вот. Там артистка Вера Васильева была в главной роли. Она сама была такая веселая и обаятельная, но сам вот фильм, там была какая-то струя вот этой вот мерзкой сентиментальности, которая дико раздражала. Это немножко я задним числом описываю, но, мне кажется, адекватно.

ГОРАЛИК. Кстати, а садик был?

АХМЕТЬЕВ. Садик, да. На улице Кирова нянек никаких не было, там места не было, а садик был. Уже в три года меня повели в садик от министерства геологии. Ехать нужно было на Смоленскую. Это большой дом, который до сих пор стоит.

ГОРАЛИК. Это вы ездили еще с той квартиры?

АХМЕТЬЕВ. Да, мы спускались на «Дзержинскую», садились там на метро и ехали с пересадкой. Я прекрасно помню этот маршрут: пересадка на «Библиотеке Ленина», значит, с «Дзержинской» до «Библиотеки Ленина», там пересадка, и ехали до «Смоленской», оттуда шли пешком к этому дому. Дом на берегу Москва-реки. Большой дом сталинский, он так и стоит до сих пор. Вот там ужас этот начался социальный.

ГОРАЛИК. Вам не хотелось, не нравилось?

АХМЕТЬЕВ. Не то что не хотелось, я, как сейчас помню: зима, меня заставляют вставать, этот ужасный желтый свет, я должен вылезать из кровати, одеваться и пилить куда-то. Ну, пилил, конечно, с мамой или с папой. Кажется, папа меня отвозил чаще. Первый шок был столкновения с коллективом. Я привык, что меня все любят, понимаете? И вдруг там какие-то злые дети, которые не прощали никаких ошибок, и в общем это было очень грустно. Ну, потом я как-то освоился. И туда я так и ходил года два или три. Там было роскошное развлечение – это из окна туалета можно было видеть Москва-реку. И вот мы залезали на лавочки, там такие лавочки стояли, и глазели все время на эту реку, по которой плывут все время разные кораблики, баржи и прочее. На втором этаже окошки были. Это был хороший садик, наверное. Ну, относительно. И там заставляли что-то есть ужасное. А я еще был привередлив в еде. И там картошка-пюре, которую я не переносил, рыбий жир и прочие кошмары. Это был ужас. Ходила тетя с бутылкой и с ложкой и всем наливала рыбий жир.

ГОРАЛИК. Какие-то друзья начали появляться в садике? Вообще – какие-то новые люди?

АХМЕТЬЕВ. Там у нас во дворе были какие-то люди, но я их смутно помню. Там были какие-то невероятно прекрасные девочки, но их тоже я, к сожалению, смутно помню. А в садике не помню, чтобы у меня были какие-то отдельные отношения, это я не помню.

ГОРАЛИК. В школу хотелось? Вообще какие-то ожидания, связанные со школой, были?

АХМЕТЬЕВ. Сейчас не помню. Меня там типа того научили читать, писать. Да, я помню с папой… Наша эта восьмиметровая комнатка, моя кроватка, их диван и стол, за ним он работал, что-то рисовал, писал. И я научился писать, я перерисовывал буквы. Я взял огромный том, были такие тома сталинской архитектуры, стиль жозе́ф, такие ампирные тома выпускали, и вот огромный том «Петр I» Алексея Толстого. У нас было несколько таких огромных томов, я их, по-моему, не сохранил. Например, была антология узбекской поэзии. Сейчас мне жаль, я ее чуть ли не выбросил потом. И вот был такой на роскошной бумаге с картинками том «Петра I», и я начал перерисовывать буквы оттуда. Папа меня, допустим, спрашивает: «Ну, что ты делаешь, какой в этом смысл?» Я говорю: «Я хочу всю книгу переписать». Он говорит: «Ты не сможешь». Я сказал: «Нет, я смогу». Но это не очень долго длилось, я там переписал букв тридцать первых и потом отвлекся на другое занятие. В школу я шел, я как-то особо не читал до школы. Мне кажется, я обходился, почему-то мне это было не очень нужно. Я не слишком рано начал читать. Но как только я пошел в школу, я тут же начал болеть, я помню, все время простужался, все время были у меня грипп и ангина. Я начал дома читать. И все. Это, как говорится, в общем, вытеснило все остальное надолго.

ГОРАЛИК. Какая это была школа?

АХМЕТЬЕВ. Школа обычная была. Пятиэтажная краснокирпичная школа. Я там провел немного времени, всего несколько дней, потому что я заболел. Это была моя первая болезнь. Очевидно, какой-то вирус подхватил от других детей. А пока я лежал дома и болел, там расформировали класс наш и часть детей перевели в другую школу, которая только что открылась. Эта школа была не краснокирпичная, а такая белая, но тоже пятиэтажная. Школа № 400. Я в этой школе учился уже потом до восьмого класса, она была восьмилетка. На 14-й Парковой.

ГОРАЛИК. В школе было что-нибудь, что вас интересовало?

АХМЕТЬЕВ. В школе? Ну, как вам сказать? Больше всего меня интересовало чтение, делать это я готов был везде: в школе при возможности, дома, на даче и так далее. А чтение было такое: во-первых, была книжка, от папы осталась, детская энциклопедия, потом он подписался, и уже следующие тома мама выкупала. Я читал про путешествия. История географических открытий меня страшно увлекла, я все это прочел. И вообще очень полюбил географию с тех пор. И отдельное удовольствие, которое у меня до сих пор сохраняется, это рассматривать карты и атласы.

ГОРАЛИК. У нас есть еще один такой человек – это Митя Кузьмин.

АХМЕТЬЕВ. Да? У нас с Митей вообще много общего. Я в атласе все эти тысячи названий чуть ли не наизусть все знал. У меня патологическая была память на имена и названия. Поэтому… А, что я читал, я начал рассказывать. Значит, вот эту детскую энциклопедию я читал, но далеко не все. Меня интересовало вот это, и меня интересовали еще динозавры. Я читал вот тот том, где была всякая палеонтология, и там были всякие эти ископаемые ящеры. Я их всех тоже, конечно, быстро выучил и прекрасно знал.

ГОРАЛИК. А вы рисовали, когда были маленьким?

АХМЕТЬЕВ. Я рисовал, но я был страшно ленив и любовь к чтению все вытесняла. Я немножко рисовал и, может быть, мог бы рисовать, но как-то забросил рисовать, кроме того, мне лень было рисовать. Кроме того, я был немного такой неуклюжий, что мне было страшно тяжело писать. У меня все время какие-то кляксы возникали, расплывались. Мы же писали ручками перьевыми. И там если бумагу чуть-чуть испачкать своими же собственными руками не очень чистыми, они начинают расплываться. Это был кошмар моего детства. Еще потому что мама пыталась проявлять строгость, дома она сама проверяла мои домашние задания, и мне все давалось легко, кроме вот этого письма. Потому что она меня заставляла переписывать. Это был ужас какой-то, депрессивное было состояние. Во-первых, потому что у меня не получалось написать ровно и аккуратно, во-вторых, потому что приходилось опять повторять это.