Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 34)

ГОРАЛИК. А что привело семью в Москву, мы не знаем, да?

АХМЕТЬЕВ. Не знаю. Что-то надоело им в деревне жить. Они, кажется, и в деревне неплохо жили. Видимо, дед был довольно предприимчивый человек, и они довольно неплохо так в Москве обосновались.

ГОРАЛИК. Но переехали они до революции?

АХМЕТЬЕВ. До революции, конечно, потому что мама родилась в 1914 году, есть свидетельство о рождении. Мама была комсомолка, спортсменка, в художественной самодеятельности участвовала. Такая бойкая была девчонка. Мама у меня прожила почти 90 лет. Я немножко за ней записывал, немножко она записала об их семье, но я еще не привел в порядок эти записи, надо это сделать как-нибудь. Фотографий немножко есть, но далеко не все сохранились.

ГОРАЛИК. Ее маму вы помните?

АХМЕТЬЕВ. Бабушку? Бабушка Елена Герасимовна, как ее забудешь. Она была такой человек.

НЕШУМОВА. «33 удовольствия» – это она говорила?

АХМЕТЬЕВ. Да она много чего говорила, у нее были такие присказки замечательные. Бабушка умерла в 1961, по-моему, году.

ГОРАЛИК. То есть вы с ней росли?

АХМЕТЬЕВ. Я да, во многом с ней рос. Периодически она у нас жила и помогала маме по хозяйству. И кроме того еще летом мы все проводили время на даче. А дача возникла таким образом: мамина старшая сестра, тетя Тоня, была человеком высокопоставленным, она была главный бухгалтер советского Комитета защиты мира. Это чуть ли не номенклатура. И она получила дачный участок. И она не стала там жить одна, она пустила всех родственников. И получился такой… Хотел сказать кагал, извините. Так обычно и говорили «ваш кагал» про наше это самое, а иногда «ваш колхоз». Это станция Дачная за Апрелевкой. Там такой дачный был поселок большой в те годы, там были генеральские дачи какие-то, и потом стали давать там участки Большому театру, МИДу и мелким организациям аффилированным, типа Комитета защиты мира. Это час от Киевского вокзала. У них начальник был Маресьев, это известный герой, который без ног.

ГОРАЛИК. Вообще все время забываешь, что у него же еще была послевоенная жизнь.

АХМЕТЬЕВ. Да, он, собственно, потом всю жизнь занимал эту номенклатурную должность, был начальником тетки. В общем, мама, у нее как-то жизнь развивалась, я не очень знаю, какая там у нее была личная жизнь, семьи у нее не было. По какой-то причине она во время войны была на Сахалине, по какому-то оргнабору. А может быть, тут и личные какие-то моменты играли роль. Одним словом, она вернулась потом в Москву и они встретились с папой. Мама тоже была человек художественный. Я уже говорил, что она в художественной самодеятельности участвовала и любила стихи, но у нее были такие простые вкусы. Она любила вот Пушкин, Лермонтов, Некрасов, и этому она нас научила, и я считаю, что это так и надо. Кое-что она знала наизусть и любила цитировать немножко. Но потом, когда папы не стало, конечно, ее жизнь была очень сложная, потому что она еще раз замуж не вышла и она одна тянула нас, работала, ей было не до того, по хозяйству, и книжки она не читала. Я помню, что когда я был маленький, я сердился на нее, что она не читает книжки, и пытался ее втянуть. Я уже начал читать и все время ей какие-то книжки подсовывал, а она придет с работы и ей бы немножко хоть полежать. Вот такие у нас были дела.

ГОРАЛИК. Вы родились вот в эту квартиру?

АХМЕТЬЕВ. Вот в эту квартиру, да. Там я родился и там прожил первые семь лет своей жизни. Без малого семь лет. Там была коммуналка, но там были родственники. Собственно говоря, мы жили в комнате, которая была поделена на две части: наш пенальчик восьмиметровый, а рядом порядка 15 метров была другая часть, где жила семья маминого брата дяди Саши, который младший был. Он был самый младший. У них дядя Саша, тетя Нина и их сын Вовка, который был старше меня на четыре года и был главный человек в детстве, мы с ним дружили потом долго, ну и сейчас немножко дружим. И этот Вовка был мой кумир, все умел делать руками. И еще он был очень музыкальный. Это я уже забегая вперед. Допустим, на даче я использовал его как ходячий магнитофон. Мы шли куда-нибудь, я говорил: «Вов, ну спой вот это вот». И он исполнял очень близко к тексту разные песенки, которые были на пластинках. Причем песенки были на разных языках, но он делал этот вот… Как это называется? Дэб-дэб… Ну вот, я его слушал-слушал, а сам я не могу ни одной песни спеть, а потом вдруг бац – и у меня прорезалось. Мне было лет двенадцать, когда я вдруг запел, и оказалось, что все эти музычки, которые у меня вертелись в голове, я и сам могу петь. Я страшно обрадовался. Но, конечно, у Вовки получалось лучше. У него, как говорили, абсолютный слух. Он учился даже на баяне, умел на фортепиано немножко. Он купил фисгармонию. Он увидел объявление, что продают люди фисгармонию. И мы с ним поехали, вдвоем эту фисгармонию на какой-то грузовик, я помню, грузили. Но это уже мы были не мальчики. И привезли действительно ее на дачу, и она там у нас долго-долго стояла и частично играла. То есть у нее там такие штучки – регистры, часть из них издавала звук, часть нет. Значит, у нас была фисгармония на даче. А потом он меня научил играть на гитаре. То есть он сам сначала научился играть на гитаре, а потом и меня научил.

ГОРАЛИК. То есть вы продружили до взрослого возраста?

АХМЕТЬЕВ. Да. Потом, когда мы уехали в Измайлово, очень тесная связь с этими родственниками на Кирова сохранялась. И я очень рано, лет с восьми уже сам ездил туда к ним. Меня мама отпускала, ей было не до того, чтобы меня отвозить, за ручку держать. И я сам ездил из Измайлова в центр. И там проводил выходные, мы с Вовкой гуляли, че-то делали, не знаю. А иногда он к нам приезжал и мы соответственно в Измайлово время проводили. Допустим, катались на лыжах в лесу.

НЕШУМОВА. А расскажи про один из последних дней рождения, когда он приехал с баяном и когда Айзенберги уходили под «Прощание славянки». Это была потрясающая сцена – час ночи, Миша с Аленой…

АХМЕТЬЕВ. Да, Вовка приехал с баяном, и мы что-то тут распелись страшно. И мы ему потом все говорили: «You made my day». Такой человек.

ГОРАЛИК. А вообще вот эти первые семь лет жизни как были устроены?

АХМЕТЬЕВ. Первые семь лет жизни – это, конечно, наш двор и Вовка, конечно, вот старший братик у меня был, и велосипед. Я помню, что велосипед у меня был, сначала трехколесный, потом я освоился на двухколесном кататься. По-моему, это еще там произошло. И катался по Малой Лубянке, там был такой спуск. Я катался на велосипеде по Малой Лубянке, там был тогда трафик почти нулевой, там не ездили и ходили там мало, а я вот катался на велосипеде. Там можно было очень сильно разогнаться, но, главное, надо было затормозить при выезде на Фуркасовский. Фуркасовский – это перпендикулярно, между двумя зданиями. Вот такое было детство.

ГОРАЛИК. Каким ребенком вы были в этом возрасте?

АХМЕТЬЕВ. Кое-что хорошо помню, но рассказать не могу. А может быть, что-то расскажу. Ну, я хорошо помню отношение взрослых. Но это уже более поздние, может быть, впечатления, когда я там бывал уже в гостях. Что если кто-то говорил лишнее, вот в этом доме, который находился рядом, то ему показывали пальцем и говорили: «Ты что, туда хочешь?» Связь с этим домом сохранилась долго, до 1970-х годов они там жили, а потом их расселили, им дали квартиру в Ясенево и все. И все, вот этот дом, эта организация, которая расширилась еще, она его поглотила. Теперь он им принадлежал, и сейчас до сих пор принадлежит. Там была такая вытертая лестница, которой было много лет, и дом можно было обойти. Я помню, что… Открытие моего детства было, как открытие для человечества, что Землю можно обогнуть, вот у меня было тоже, что, оказывается, дом можно обогнуть и вернуться в ту же точку.

ГОРАЛИК. Вы шли в школу, вам было шесть или семь?

АХМЕТЬЕВ. В школу я пошел уже в Измайлово в семь лет.

ГОРАЛИК. Расскажите про переезд, если можно. Это большое было дело для вас маленького?

АХМЕТЬЕВ. Сам переезд я совершенно не помню. Я помню событие детства – это вот появление моей сестры, которая на шесть лет младше. Ее туда привезли, и, значит, такой анекдотический детский эпизод: ее положили в кроватку в нашей комнатке маленькой, я побежал на кухню и принес ей корочку хлеба, хотел ей дать, и тут на меня все заорали: «Что ты делаешь!». А, еще что я помню. Соседями ближайшими были наши родственники, дальше была маленькая комнатка, где жила тетка Тоня, а дальше уже были соседи как таковые. И с ними были сложные отношения. Я помню страшный скандал у меня над головой. Меня моют на кухне, я сижу в тазу, и соответственно меня мама намылила, и тут выскочила что-то соседка (то есть это я так, деталей не помню, конечно) и начался какой-то крик. Типа того, что, может быть, не надо было меня мыть на кухне. Одним словом, какой-то был крик, но как-то обошлось.

ГОРАЛИК. Вы с сестрой, когда она стала подрастать, как-то хорошо взаимодействовали?

АХМЕТЬЕВ. Да, конечно. Я ее водил в садик сам, отводил, забирал. Уже был школьником, а она в садик ходила. Там, в Измайлово. А еще анекдот про нашу квартиру на улице Кирова выяснился гораздо позже. Есть в Москве такой писатель Эдуард Аронович Шульман. Может, слышали про такого? Очень хороший писатель. Между прочим, учитель Михаила Шишкина, как говорят. Я его вообще очень люблю. Он отличный писатель, дядька такой отличный, Мы как-то с ним шли и стали разговаривать, кто где жил в Москве. Я говорю «Я на улице Кирова». Он говорит: «А я тоже на улице Кирова». Я говорю «Я в доме семь». Он говорит «Я тоже в доме семь». Я говорю: «Я в квартире 26». Он говорит «И я в квартире 26». Оказывается, их семья, Шульманы вот эти, занимали одну из комнат в этой же квартире. И он тут же вспомнил мою маму и сестер ее. А они выехали оттуда где-то в начале 1950-х годов, когда мне был годик всего. Я спросил маму: «Мам, ты помнишь Шульманов?» Она говорит: «Конечно, Эдика Шульмана я помню, я ему задачки помогала решать». Отношения были тесные соседские с семьей мамы, но и хорошие были отношения и с семьей отца. Я помню смутно, что мы регулярно ходили к ним в гости к кому-нибудь, они собирались и шумно так проводили какие-нибудь праздники, дни рождения. И смутно-смутно помню бабушку свою по этой линии, я чуть-чуть ее застал. Папина мама бабушка Оля, я ее немножко помню. Она еще была жива.