Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 33)
Я помню, как читала у Лидии Чуковской про детскую редакцию Маршака в Ленинграде и думала: вот такая должна быть работа, если уж делаешь не свое собственное, а становишься частью. Я испытывала зависть примерно такую же, как когда читала школьницей про Царскосельский лицей у Тынянова – понимая, что ничего подобного со мной произойти не может. Corpus это опроверг. Он нашелся и стал идеальной работой, когда я уже совсем этого не ждала, и в том, в чем я от него этого не могла ждать.
Я давно уже перестала лениться, у меня не получается, но это совершенно не отменяет того, что я понимаю, что не делаю того, что я должна делать. Мне пришлось смириться с тем, что сама себе я не могу построить такую идеальную сетку, чтобы моя голова была задействована в той степени, в которой она должна быть задействована, – все равно нужен какой-то внешний регламент. Corpus стал этим регламентом.
Мой дедушка всегда мне говорил: чем больше дел, тем больше успеваешь. И это правда. Маневренность вообще-то увеличивается все-таки. С годами начинаешь собой управлять получше.
Вместе с этим есть и другая правда – что всего успеть нельзя, и когда ты набираешь себе этот миллион дел, нужно понимать, что какие-то точно никогда не сделаешь или не сделаешь сейчас. И никогда не выстроишь их в правильном порядке. Иногда, как ни странно, нужно просто подождать, пока придет время доделать что-то крайне важное, и этот момент не пропустишь.
Дедушка очень быстро умер от рака. В марте 2013-го я ездила на Каширку в больницу к старшему сыну, и ориентиром в моем маршруте был онкоцентр. Я не подозревала, что через два месяца нам придется пройти его вдоль и поперек и это будет последний раз, когда дедушка столько пройдет ногами.
Теперь в каком-то смысле понятнее, с чего начинать. Раньше была избыточность первоочередных дел, из них трудно было выбрать – стихи, проза, перечитать всю английскую литературу, выучить иврит, доучить французский. И это все было срочно, сейчас. Сейчас мне понятно, что важнее всего доделать книжку про семью, которую писать еще толком не начала, но кое-какие записи сделала – записала на диктофон дедушку, бабушку, бабушкиного брата; иногда – не в самые последние годы, но не так давно, – приходя к бабушке с дедушкой в гости, успевала просто записать, что происходит, их неповторимые диалоги. Есть видеозаписи, сделанные мемориальцами и Николя Милетичем, аудиозапись Марека Радзивона. Работать с этим было невозможно и пока дедушка был жив, и сразу после, но теперь, пока я что-то помню еще вдобавок к тому, что записано, конечно, это нужно делать в первую очередь. И это меня немножко освобождает в смысле поисков толчков для производства поэтических текстов, про которые я всегда чувствую, что это – то, что я должна, потому что умею лучше всех и не имею права не сделать, и у меня здесь нет никаких проблем с недооценкой и переоценкой. Я понимаю, что если мне нужно делать эту книжку, то я буду писать стихи вместе с этим.
Есть всего одно стихотворение, прямо посвященное деду, написанное через год после его смерти. Не в полной мере стихотворение, а такой для внутреннего пользования плач. Но тут я бы им поделилась.
Иван Ахметьев
(При участии Татьяны Нешумовой)
ГОРАЛИК. Расскажите, пожалуйста, про вашу семью до вас.
АХМЕТЬЕВ. Моя семья началась незадолго до моего появления, то есть папа с мамой встретились в каком-то доме отдыха или санатории где-то чуть ли не в 1949 году. А я родился 31 марта 1950-го. А может быть, это был 1948 год, я точно не знаю, но где-то незадолго совсем. Я поздний ребенок, у папы вообще была другая семья еще до войны, он 1909 года рождения.
ГОРАЛИК. То есть они были взрослые люди?
АХМЕТЬЕВ. Они были взрослые люди, и маме было за тридцать. Вот, у него было две дочки, но он уже не жил, кажется, с ними после войны. Но точно я не знаю, честно говоря…
Они с мамой прожили вместе немного, в начале 1957 года папа умер. У него был сердечный приступ, и он скоропостижно скончался.
ГОРАЛИК. Молодой.
АХМЕТЬЕВ. Да, 47 лет ему было. А мне было без малого 7 лет, и я в это время был в этой комнате. Мы жили в одной комнате все, и он там умер.
ГОРАЛИК. Это было в Москве?
АХМЕТЬЕВ. Это было в Москве. Я тогда вкратце расскажу про папу и маму. Папа был такой вот московский интеллигент, а предки, как выяснил мой двоюродный брат Миша Ахметьев, он занимался генеалогией семейства Ахметьевых, они были купцами, и в Москве им принадлежала фабрика лубков. Насколько я помню, у них была вторая гильдия в расцвете дела, а потом дело у них пошло под уклон из-за цензуры, которая была введена на лубки, и этот бизнес у них пошатнулся и развалился. Может, там еще были какие-то причины, я не знаю. Это первая половина XIX века. И из купцов они перешли в категорию разночинцев, мещан и жили так вот в Москве потихонечку. Кто чем занимался: кто художником… Прадедушка был художник, а дедушка я не знаю, кем он еще был, но он был офицер, Иван Владимирович Ахметьев, он служил в штабе у Брусилова. И он вместе с Брусиловым перешел к большевикам. А дальше я не знаю.
ГОРАЛИК. Это год 1918-й, наверное?
АХМЕТЬЕВ. Да, наверное. И дед умер своей смертью в 1937 году. У него было три сына и две дочери: мой папа, дядя Петя, дядя Володя, тетя Рита и тетя Таня.
ГОРАЛИК. Папа старший?
АХМЕТЬЕВ. Нет, он был младший из братьев. Старший был Петр, который был репрессирован и умер в заключении в Норильске. Как мне сказала его дочка Ира, он был способный химик. Но там он работал не по специальности, насколько я понимаю. Папа умер, вот как я сказал. А дядя Володя прожил долго, он прожил почти восемьдесят лет. И две тетки. Их было пятеро. А папа был как бы художником, но художником он был без образования, он ничего не кончал. А у них был еще двоюродный брат Ахметьев Владимир Петрович, вот он был профессиональный художник. Вот, например, станция Семеновская, бывшая Сталинская, она построена по проекту не помню кого, но в общем Вера Мухина и вот этот Ахметьев ее оформляли. И он еще работал на ВСХВ, и он взял туда своих племянников Володю и Алексея, моего папу. Когда строилась ВСХВ в 1930-х годах.
ГОРАЛИК. А «взял» – они делали что?
АХМЕТЬЕВ. Там же бригадой работали, на оформлении. И они там все это дело расписывали, не знаю. И так они и остались на всю жизнь художниками потом, потому что мой папа был художественным редактором и немножко рисовал иногда для книжек. Но во время войны он был сапером и, видимо, здоровье подорвал там довольно здорово. Прошел всю эту войну от начала до конца. Вот еще что хочу сказать, что папа очень любил стихи, немножко сам писал и оставил много книжек, на которых я, собственно, вырос. Книжки остались. У меня первое детское впечатление, а жили они на улице Кирова, Мясницкой, дом 7, в проходном дворе между Малой Лубянкой и улицей Кирова. Там такой флигель стоит. Это дом, где жило семейство Курьяковых – мамина семья. И папа туда пришел. Жили там они с мамой и со мной в восьмиметровом таком пенальчике. И у меня одно из ранних детских впечатлений, что я в своей кроватке лежу, прямо напротив меня шкаф, вот этот шкаф (
ГОРАЛИК. Я бы очень хотела вернуться, чтобы ничего не забыть, к разговору про маму.
АХМЕТЬЕВ. Обязательно, конечно. Мы уже добрались до этого дома, до моего родного дома на улице Кирова. Я там прожил до шести лет, а мама работала в министерстве геологии, называлась должность инженер-плановик. Она такая служащая. И она получила комнату в Измайлово 18-метровую, мы туда переехали, но в коммуналке с двумя соседями. И там было гораздо просторнее. И даже бабушку с собой взяли (мамина мама), потому что родилась еще младшая сестра и нужна была маме помощь. Какое-то время бабушка там с нами жила, а какое-то время жили няньки, потому что мама брала нянек. Она искала каких-нибудь девушек провинциальных, которые в Москве искали место, и брала их к нам. Она им помогала прописываться, и они потом с ней всю жизнь дружили, как правило. Я из этих нянь помню двух. А мамина семья, мама москвичка в первом поколении. А папа в десятом или в двадцатом, потому что Ахметьевы с XVII века в Москве жили. До этого они, наверное, были мусульмане какие-нибудь, но переехавши в Москву они крестились. Или крестились еще до переезда. Они говорят, что они приехали из Ярославля, они могли быть уже крещеными, когда переехали в Москву. А дальше память только в фамилии осталась об этом происхождении. А мамина фамилия Курьякова, это крестьянская семья. Она родилась, правда, в Москве в 1914 году, но переехали родители с другими детьми незадолго до того из деревни, а деревня находилась где-то в тургеневских местах, между Орлом и Тулой. Их было шестеро – три сына и три дочери. Мама моя была младшая.