Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 39)
ГОРАЛИК. Все время чувство, что он в любой момент может прекратиться и больше никогда не вернуться.
АХМЕТЬЕВ. Да-да. Но это нормально.
ГОРАЛИК. 16 лет – это же как раз старшие классы.
АХМЕТЬЕВ. Да, нужно было решать, куда поступать.
ГОРАЛИК. А мысли вообще заняться текстами не было?
АХМЕТЬЕВ. Была, была мысль. На самом деле, я, перед тем, как идти на собеседование в математическую школу, обсуждал с ближайшим другом Генкой Михеевым, как дальше жить. Я говорю: «Вообще-то меня влечет литература, филология», я не мог так конкретно сказать, но я чувствовал, что я это очень сильно люблю. Но с другой стороны, математика и физика тоже с удовольствием и даже интересно. И в те годы это очень естественно как-то было. Ну, и фантастику мы читали. И он меня убедил. Он сказал: «Ну что такое в наших условиях филолог? Что ты будешь – учитель литературы? Они же получают гроши, и вообще. Нет, иди-ка ты туда, а то, что ты там любишь книжки читать, это от тебя никуда не денется». На самом деле это трудно совмещать действительно. Вот я и пошел в эту математическую школу, а после нее уже совершенно естественно было взять и куда-нибудь поступить. Я и поступил без особенных… Там уже не было каких-то сомнений, поступил и поступил. Сомнения начались позже. Вот где-то на втором-третьем курсе уже я понял, что я какой-то ерундой занимаюсь, чем-то не своим, что я качусь по каким-то рельсам, которые мне на фиг не нужны. И был серьезный такой кризис вообще. Я сначала хотел это бросить все. Первый проект жизни в независимости у меня тогда сложился. Я решил, что я устроюсь разносчиком телеграмм, как Анатолий Гаврилов (про него гораздо позже узнал, конечно). Я думал, я буду носить телеграммы (откуда-то узнал, что это легкая работа), утром разнесешь, потом целый день свободен. Вот я и решил, почему же мне так не жить? Никогда я на почте на самом деле потом не работал. Но по разным причинам этот план не осуществился тогда. Давление семьи там… Я в это время женился.
ГОРАЛИК. Вам было 18–19?
АХМЕТЬЕВ. Нет, это было 19–20, а где-то там в 22–23 я женился, в это время я доучивался. Я решил, что надо все-таки доучиться, получить корочки. И уже немножечко это как будто не мое было дело, а просто как будто некую формальность отдать. Я еще думал, что, может быть, я все-таки буду заниматься наукой. И, может быть, я и мог бы заниматься наукой, но мне не встретилось таких людей, которые меня бы увлекли и заставили уважать это занятие. Потому что когда я писал диплом, а там так получилось, что два года перерыв у меня был в учебе, и в течение этого времени я работал лаборантом на том же физфаке и как бы видел изнутри вот эту научную работу, и очень был разочарован. Потому что там главный дядька в нашей лаборатории, я видел, что он натягивает точки. Потом я прочитал в какой-то англоязычной статье, что эти данные К. не внушают доверия. Мне так стало стыдно. Я думал: ну неужели я в этом дерьме буду тоже, зачем мне это нужно. А он меня звал как раз к себе в ученики, говорит: «Будешь со мной, через несколько лет будешь кандидатом». Но я не пошел, потому что мне не хотелось.
ГОРАЛИК. А два года перерыва сложились из-за этого кризиса?
АХМЕТЬЕВ. Да, ровно из-за этого кризиса, потому что я… Вообще-то, я заболел на самом деле. Заболел, но потом я немножко оклемался и, собравшись с силами, я доучился на физфаке, получил диплом и распределение. И распределение на «почтовый ящик». В Москве. А у меня уже семья все-таки. Ну что там, 120 рублей все-таки, не 110. Разницы были такие. Еще через полтора года я уже понял окончательно, что все, надо рвать когти из этого всего. И я раз и навсегда ушел.
ГОРАЛИК. Хочется не пропустить что-нибудь важное из институтского периода.
АХМЕТЬЕВ. Что вам рассказать? Я всегда обычно рассказываю, что мой ближайший друг в университете был Ваня Крышев. Он писал стихи. Хлебникова читал. Он вообще такой способный парень был. Он и есть, слава Богу, он к нам приезжал недавно. Он живет сейчас в Обнинске. Он давно доктор наук, большой человек в своей области. Он говорил так: «Если бы можно было прожить две жизни, одну бы я посвятил литературе, а другую физике». И вот получилось, что мы с ним как бы разделились, он стал ученым, а я бросил все. Но он на самом деле тоже всю жизнь пишет стихи и издал несколько своих книжек. Это очень странные стихи.
ГОРАЛИК. Странные в хорошем смысле?
АХМЕТЬЕВ. Я думаю, что скорее в хорошем. Я сделал его страничку на «Неофициальной поэзии», там есть несколько стихотворений, можно посмотреть. Но его никто не знает совершенно. Он сам никаких усилий в эту сторону не предпринимает.
ГОРАЛИК. В тот момент, в институте, можно было помыслить, что физика – это не ваше, а хочется, например, публиковаться? Эта тема возникала?
АХМЕТЬЕВ. Нет, не возникала совершенно. Во-первых, я писал мало стихов, это было мое личное дело, почти что никого оно не касалось. Мой какой-то внутренний интерес. Я не ставил себе цели. Интенция была другая тогда. Интенция была вообще разобраться в жизни, как-то понять, что это такое происходит. Разобраться хотелось во всем, в том числе и в физике. Но в физике я немножко разобрался, что-то я, мне кажется, начал там понимать. И мог бы, вполне мог бы заниматься. Потому что когда я отказал этому своему руководителю, то они меня бросили. Мне нужно писать диплом, а они забрали себе все результаты. Была такая месть. И я подумал: а, ну хорошо. И я взял за два месяца сделал новые результаты, а поскольку их нужно было еще обработать, то мне пришлось по необходимости придумать новый метод обработки. И когда рецензент внешний, я ему показал диплом, он большие глаза сделал и сказал: это что, вы сами придумали? Я говорю: да.
ГОРАЛИК. По какой теме диплом?
АХМЕТЬЕВ. А диплом был «Измерение чего-то (я уже не помню) в ударных трубах». Интерференционные методы измерения, ударные трубы, короче. Это был эксперимент. Одним словом, физика обошлась без меня. И долго казалось, что и литература обойдется без меня.
ГОРАЛИК. Институт – это семь лет жизни, можно про них еще немного поспрашивать с другой стороны?
АХМЕТЬЕВ. Да, конечно, конечно, семь лет жизни.
ГОРАЛИК. Как вы жили – в бытовом смысле? Вот упоминалось выше, что до 22 лет – с мамой, а дальше?
АХМЕТЬЕВ. До 22-х мы жили с мамой в этой комнате в коммунальной квартире, а потом она, видимо, была на очереди, и подошла очередь, она получила отдельную квартиру двухкомнатную. Значит, я, сестра и мама. У сестры там своя какая-то была жизнь, она подрастала там и вот. И мы переехали тоже в Измайлово в эту квартиру, а тут у меня появилась девушка, Эмма, которая потом стала моей женой, и мы разменяли эту квартиру. История разменов, переездов – это тоже отдельная история. Это был уже четвертый переезд. Первый был с улицы Кирова в Измайлово, потом внутри Измайлово из одной комнаты в другую, потом в квартиру, потом год пожили и решили разъехаться. И разменяла мама эту квартиру двухкомнатную на квартирку себе отдельную, а мы получили две комнаты в общей квартире. Так удалось ей такой вариант прокрутить. И там мы жили, там дочка моя родилась Оля.
ГОРАЛИК. А вы еще доучивались, когда она родилась?
АХМЕТЬЕВ. Нет, я в «почтовом ящике» работал. Это немножко позже. А женился я, когда был студентом. А эту квартиру мне потом удалось уже самому разменять с соседкой на две однокомнатных. Потом было еще несколько переездов. Потом развод, в связи с разводом я ушел и два года с лишним просто где-то жил по знакомым, где-то снимал, а потом я получил еще раз свою собственную квартиру. А потом, когда тетка моя померла… Не знаю, надо ли это. В общем, у меня была однокомнатная квартира, я там прожил 10 лет на Щелчке.
ГОРАЛИК. То есть все где-то здесь, где мы сейчас сидим?
АХМЕТЬЕВ. Да, но не всегда на самом деле я жил здесь. Я пожил в разных местах Москвы. Это так получилось, что я вернулся сюда. А так вообще Измайлово – это такая родина. То есть моя родина – это вообще улица Кирова, центр, я там все это помню. Потому что мы жили на Кирова, а в Армянском переулке жила Александра Львовна, папина первая жена, куда я ходил в гости, но уже когда был взрослее. А мама, мама вообще немножко нервничала, когда папа их навещал. Она, конечно, немножко нервничала, но в принципе она была человек очень такой справедливый и добрый и она не препятствовала, чтобы он с дочками общался и все такое.
К тому времени умерла моя тетка Тоня, которая в Комитете мира работала, а у нее к тому времени была квартира и дача. И когда она умерла, ей было ровно 90 лет, кстати, она умерла вот так вот дай Бог каждому.
ГОРАЛИК. Получается, мамина линия долгожители?
АХМЕТЬЕВ. По женской линии во всяком случае. Мама в 89, эта тетка в 90, их средняя сестра тетя Аня умерла тоже где-то под 90. Эта тетка, конечно, была по-своему замечательная женщина. Но у нее не было детей, и вот когда она умерла, честно говоря, жалко было расставаться с дачей. Дача эта наша – это была тоже такая родина, понимаете… А вот, посмотрите (
ГОРАЛИК. Какая картинка!
НЕШУМОВА. Это Собачья площадка. Я заклеила, к сожалению, дату. Это 1937 год. Там с другой стороны совершенно замечательная надпись. Вот домашнее имя этой тетки – Тулечка. Там написано: «Тулечка, твой Нулястый (это соответственно автор-художник) уже скоро не сможет приходить на Собачью площадку, помни обо мне. Февраль 1937 года».