Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 40)
АХМЕТЬЕВ. В общем, скоро его арестовали и он исчез до 1950-х годов. Прекрасный художник, его звали Игорь Тимофеев. У них был роман с моей теткой. И значит вот, он исчез тогда, а в 1950-х годах он возник. Это вот мне в наследство осталось от тетки. И мы придумали эту картинку в книге Усова использовать. Так вот она померла, мы всё продали и поделили (все племянники, которые были) эти деньги. Мне там отломился кусочек денег, и я их потратил на то, чтобы поменять квартиру с плюсом. И я однокомнатную поменял на вот эту двухкомнатную. Это уже 1999 год. Тетка умерла в 1997-м, а в 1999-м это удалось мне сделать.
ГОРАЛИК. Расскажите, если можно, про дочку?
АХМЕТЬЕВ. Дочка родилась в 1976 году. Мы тогда жили с соседкой, с Эммой, ее мамой, мы жили, и дочка родилась. Ну, ничего так, очень, конечно, были счастливы. Жизнь была бедная, сложная по-своему. Тут еще вскоре после этого я же бросил работу, это была такая травма для моих всех близких, этого почти никто не понял и почти все отшатнулись: и родственники, и друзья многие. Просто даже вообще за человека не считали. Там была такая констелляция факторов и мотивов. Один фактор – это начавшееся общение с Мишей Файнерманом, это очень важный человек в моей жизни, тоже определяющий такой. Это был первый человек, который интересовался полностью… Я для себя определял, что меня интересуют гуманитарные проблемы. Я понял, что гуманитарные проблемы важнее, чем научные проблемы. Почему надо уходить из физики? Во-первых, потому что гуманитарные проблемы вообще важнее, во-вторых, потому что нельзя доверять этому государству. И я понимал, что практически вся наука – это «ящик» здесь. И этому государству я не мог доверять и удивлялся тем, кто… А предыдущее поколение как-то еще по инерции доверяло. Вот в чем еще разрыв произошел. Вот этот фактор. И вдруг я встречаю Файнермана, который первый человек в моей жизни, который полностью, целиком и всерьез экзистенциально жил вот этими гуманитарными проблемами. И я это сразу почувствовал, и это было очень важно. И мы с ним много общались. Ну и продолжалось это общение до конца его жизни. В каком-то смысле оно, конечно, и сейчас продолжается. Там были свои сложные моменты, у него свои были периоды какие-то, у меня тоже. А Миша был для меня пример в этом смысле. Он закончил какой-то технический вуз, сейчас не помню какой, а работал он… Он себе такую нишу нашел: он работал лаборантом в ПТУ. В ПТУ тоже преподавали физику, химию и нужны были учителя и лаборанты. И вот лаборантам нужно было приходить раз в неделю. И он раз в неделю приходил, какие-то там колбы мыл, что-то там готовил и уходил. В хороший период он сразу в двух ПТУ работал. А еще он подрабатывал, он переводил патентную информацию для ВИНИТИ… В смысле денежного вопроса, нужно было кормить семью, я семью успокаивал, что я постараюсь зарабатывать не меньше по крайней мере. И первое время так оно и было, я так разогнался. Когда я ушел из почтового ящика, я устроился в булочную на сутки-трое.
ГОРАЛИК. Продавцом или грузчиком?
АХМЕТЬЕВ. Нет, продавцом никогда не был. Эта должность называлась «рабочий». Это грузчик, да. Это разгрузка машин, это внутренние работы: выкладывание на полки, разрезание половинок, плюс еще и уборка тоже входит в обязанности. Но первое время я манкировал, у нас там были женщины, которые убирались, а мы зато за них разгружали. Значит, я пошел на сутки-трое в булочную, но я решил, что это мало, там 90 рублей, нужно компенсировать потерю, и я устроился по совместительству рабочим еще в книжный магазин, в «Молодую гвардию». Туда не на сутки, а просто днем нужно было приходить. Несколько месяцев я там проработал, а потом оттуда ушел, потому что очень трудно на самом деле было совмещать. Суточная работа это… По молодости мне казалось, что у меня сил на все хватит, а когда там сутки действительно без сна… А в той булочной, где я работал, там большой товарооборот. Скажем, за ночь приходило семь-девять машин. Только ты задремлешь, бац и звонок, нужно выскакивать на улицу, разгружать. По-своему это было, конечно, прекрасно. Выходишь, и запах свежего хлеба, перемешанный с запахом выхлопного газа. А один сезон я работал, знакомый меня позвал, истопником в Кусково. Я топил угольную печку в музее. Это вообще искусство, этому нужно было научиться сначала, потому что это такая работа серьезная. И меня учили какие-то, как я их называл, екатерининские старички, потому что там все екатерининское, елизаветинское, там и старички были соответствующие. Один приезжал на какой-то инвалидной машине и объяснял мне, как уголь насыпать, как шлак выгребать, чтобы не погасло. И так далее, и так далее.
НЕШУМОВА. Ты там сидел и читал Соловьева, нет?
АХМЕТЬЕВ. Это ты вперед забегаешь. В тот первый сезон я еще не ходил… Там своя библиотека в Кусково очень хорошая, но я тогда еще туда не ходил. А я брал с собой книжки и читал тогда Ключевского, как сейчас помню. Конечно, общекультурная обстановка действовала. Кусково все-таки. И там еще какие-то были балбесы вроде меня, с которыми можно было поговорить. А потом там сделали отопление, сейчас уже этих печек нету. А тогда были достаточно старые угольные печи, которые все это отапливали. И от тебя зависело. Мне там звонили… Не звонили, а приходили и говорили: «Вань, что-то стало холодно». Или там: «Да пожалуй, можно и потише сделать». Я там что-то делал, сейчас уже не помню что, и регулировал подачу тепла в окружающие корпуса. А вот то, что Таня сказала, это… потом я оттуда ушел, а через несколько лет я устроился опять в Кусково, но не истопником, а пожарником. Называлась должность «боец пожарной охраны». Был полусуточный график: нужно было дежурить 12 часов в день, потом сутки отдыха, потом идешь на 12 часов на ночную смену. И я три года проработал этим пожарником, и вот тогда я проложил дорогу в ихнюю библиотеку и стал там все время пастись во время работы. Из-за этого меня там ругало начальство, естественно. Я сижу в библиотеке, а там весна, окно открыто, сижу, наслаждаюсь, читаю Брокгауза-Эфрона, а мне нравилось очень читать статьи Владимира Соловьева по истории философии, хотя там была масса других интересных книжек, но у меня вот такой вот был бзик. И, значит, открыто окно, и вдруг там появляется эта противная рожа моего начальника: «Иван Алексеевич, опять вы здесь». Мне надоело, я взял и ушел из Кусково. Только я ушел, через месяц мне звонит Витька Осин и говорит: «А начальник-то твой помер». Если бы я немножко потерпел, то он бы помер, этот мой супостат.
ГОРАЛИК. Это мы сейчас сделали скачок через несколько лет.
АХМЕТЬЕВ. Да, это начало 1980-х годов.
ГОРАЛИК. Вернемся к первому Кусково?
АХМЕТЬЕВ. А первый, это вот я как раз бросил работу на «почтовом ящике». И мало того что я на две работы бегал, я еще и думал, что для сохранения квалификации я буду переводить. Я пошел записался в ВЦП (Всесоюзный центр переводов), такой был институт, где давали подрабатывать. Они получали заказы от разных научных организаций и людей советских, чтобы они перевели им какую-то определенную статью. Я туда записался, несколько статей перевел, а потом эту работу я потерял, потому что не успевал, потому что сложности были. Во-первых, не было машинки, а с Мишей не всегда можно было договориться, у него там свои дела, а нужно было на машинке печатать. А во-вторых, все-таки две работы, и я что-то стал задерживать, задерживать, и мне уже там редакторша говорила: «Что вы так стараетесь? Нам такое качество не нужно, вы можете похуже переводить, но быстрее, чтобы в срок». Ну и, короче говоря, это все кончилось. Это было мое последнее соприкосновение с наукой. Вот в 1970-е годы. После этого уже никогда нигде ничего.
ГОРАЛИК. Когда вы ушли из «ящика», каким было представление о том, что надо делать дальше, чем заниматься?
АХМЕТЬЕВ. Уже были свои, некоторые выборы уже были сделаны, потому что уже читал я самиздат, всякий самиздат, и политический, это нужно было, важно, но и такой творческий самиздат. Довольно много у Миши было этого. Он тогда активный образ жизни вел и знал всю Москву, у него много было всяких текстов, которыми он со мной делился. И я помню, в какой-то момент во мне что-то сдвинулось и я понял: вот это мое.
НЕШУМОВА. А что ты читал?
АХМЕТЬЕВ. Да разных авторов. То есть два сильнейших впечатления от этого чтения были одно в прозе, одно в стихах. Стихи Некрасова и проза Венички Ерофеева «Москва – Петушки». Вот два явления, которые меня убедили в том, что вообще существует современная русская литература, в чем я сомневался. Потому что Бродский меня не убеждал. Бродского все тогда читали, я тоже пробовал, но не увлекся. У меня был друг, который шпарил его страницами на память, а меня что-то не увлекало. А вот Некрасов, да, это то, что надо. Конечно, такое воодушевляющее воздействие было еще очень сильное. Вот в 1972 году я его прочитал, Миша дал подборочку, 51 стихотворение, выбранное Колей Боковым, известный человек, он тогда еще был в Москве, но я тогда так с ним и не пересекся в те годы… И я написал тогда: «Ибо мы подобны дереву, / проросшему через трещину в бетоне; / его ствол сохранит форму трещины; / не нам разбивать бетонные стены, / наше дело – расти». Это 1974 год, это такой этапный год и текст.