Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 31)

Возвращаюсь к письму, только чтобы сказать тебе до завтра: твои родственники всячески отвлекали меня, правда, не нарочно, а просто сегодня такой получился день. Папа с Сережей привезли к нам Кору – это щенок нашей собаки Лели, на которую тебе обязательно и срочно надо посмотреть. А вот Кору (раньше мы ее звали Сашей, но новые хозяева будут называть ее этим официальным именем; им оно нравится) ты уже не увидишь, потому что завтра ее у нас забирают. Зато ты увидишь Клару Матильду, другого Лелиного щенка, – твои братья решили, что она останется жить у нас. Причем когда Сережа заявил, что Клара Матильда будет жить в его комнате, Петя сказал, что у него будешь жить ты.

Твоя текущая задача на сегодня, насколько я понимаю, была усваивать смесь, которую тебе собирались наливать в желудок через трубочки. Я уверена, что ты с ней отлично справился. Это далеко не все, что я собиралась тебе сказать, Санечка, но падаю с ног и иду спать. Только немножко посмотрю еще кино, которое отчасти снимал папа. Надеюсь, что в будущем тебе будут нравиться именно такие носатые тетки со складками на лбу и напряженным взглядом, как Сандрин Боннер, которая играет в этом фильме.

Ну ладно, переваривай смесь и какай хорошенько.

Целую, мама.

P. S. Слышал бы ты, как подвывает эта маленькая Кора! Ей трудно улечься спать на новом месте. А ты, я уверена, узнаешь это место сразу, хотя и не видел его никогда. И быстро, непринужденно заснешь в колыбельке Лидии.

P. P. S. Петя придумал тебе еще одно имя – Ашитака. Это имя очень смелого героя из японского мультика.

3. Здравствуй, родной мой Санечек!

Я уже знаю, что, как я и ожидала, со вчерашней задачей ты справился отлично – и ел, и какал. Теперь тебе надо хорошенько раздышаться и дышать полностью самому. Такая программа-минимум на эти сутки. Ну и показать им еще на ультразвуке, что пищевод прирос, несмотря на то что он узкий и короткий, и ничего там нигде не течет и в неправильном месте не скапливается.

Я в тебе уверена.

Еще я поняла, что напрасно, может быть, я тебя прельщаю видами, которые ждут тебя дома. Нет, я не отрекаюсь от того, что мало что увлекательнее крыш – на небольшом скате, например, может помещаться до пяти видов труб, а также мансарды и антенны. И эти кривенькие низкие заборчики по краям, за которыми уже обрыв и воронки водосточных труб. Но главное – не то, что ты увидишь, а то, что ты почувствуешь, как только покинешь реанимационное отделение, еще не добравшись до дому.

Помнишь, как, когда ты родился, тебя положили мне на живот – и ты прямо облегченно вздохнул и принял то же положение, в котором лежал внутри? Так вот: как только тебя выпустят из реанимации, убедившись, что ты снова умеешь хорошо дышать, что у тебя проходит воспаление легких и ты можешь существовать без части трубок, которые из тебя торчат сейчас (кстати, я убеждена, что это произойдет гораздо раньше, чем планируют врачи, но они вряд ли в это поверят, такая обратная сторона их медали за отличную работу), – меня пустят к тебе, и мы с тобой немедленно сделаем то же самое, хотя из-за твоих швов не сможем сразу прижаться друг к другу так крепко, как нам хотелось бы. И: как только мы прижмемся друг к другу хотя бы самую малость, швы начнут заживать в сто раз быстрее и скоро заживут совсем. Вот что должно произойти уже через семь-восемь дней – если ты будешь хотеть этого так же сильно, как я. Нужно просто очень хотеть.

Маленькая Кора только что грызла мою вьетнамку, а теперь грызет газету. Она очень кроткая и покладистая; если ей запрещают грызть вьетнамку, она немедленно прекращает это делать и начинает грызть то, что можно. Судя по ее беспокойному поведению, она хочет есть. Сейчас я ее покормлю и вернусь к тебе. Напрасно Корина будущая хозяйка волнуется, что с Корой будет много хлопот и она не справится. Прожив с Корой целый день, я могу утверждать, что с ней нет вообще никаких хлопот. Я думаю, что следующие щенки у Лели будут, когда тебе будет года два. И ты уже сможешь вволю нащипать и натеребить их – мало что может с этим сравниться!

Теперь расскажу тебе про папу. Он сегодня сделал то, чего не делал двадцать лет, – сходил к зубному врачу. Ему сказали, что придется лечить девять зубов. У него был очень озабоченный голос, когда он звонил и спрашивал, «какая политика с временными пломбами в плане еды». Папу иногда очень жалко, но и в каком-то смысле теперь с ним легче, чем раньше. Еще не кончился первый месяц этого года, а с ним произошло уже столько событий, которые полностью изменили то, как он видит окружающее, что он стал несколько другим человеком. В двух словах – быстрее во все въезжает и медленнее и точнее реагирует. Главное из этих событий – конечно, ты.

Чтобы ему стало полегче, давай постараемся, чтобы и он скорее увидел тебя.

Целую тебя крепко,

не подкачай!

Мама

P. S. В предыдущем письме написана полная чушь про то, что ты уже не увидишь Кору. Ты просто не увидишь ее такой маленькой, а так – мы обязательно пойдем в гости к ее новым хозяевам, у них отличная дочка, с которой всем вам будет интересно, да и сами они ничего.

4. Привет, Санек!

Какой же ты молодец! Справился со всеми задачами, как я тебя просила, – это значит, что скоро, может быть, и не нужно будет тебя просить, потому что ты уже понимаешь, как важно каждый день делать чуть-чуть больше.

Но вот что это за слюни, которые ты не можешь проглотить? Когда родился твой брат Петя, у него тоже рот был постоянно полон лишних слюней, и еще он постоянно чем-то булькал и срыгивал. Но никто на это не обращал особого внимания, потому что пищевод у него изначально был на своем месте. А твоя такая судьба, что тебе нельзя позволять себе того, что всем разрешается, – то есть слюни нужно сглатывать без остатка и усилия, не срыгивать ни капли и не булькать. И пневмония, про которую мы сначала с тобой решили, что ею займутся доктора, похоже, становится тоже нашей заботой. Ее нужно свести на нет, потому что именно она мешает тебе глотать слюни и дышать в полную силу. Пожалуйста, постарайся, милый мой Санечек, от этого зависит, как скоро мы с папой сможем тебя увидеть.

Сегодня папа снова ездил в больницу без меня. И там, в первый раз за все это время, люди, которые, как и папа, каждый день туда ездят, чтобы выслушать от врачей, как их дети провели сутки – в трубочках, под колпаками и неусыпным наблюдением, – эти люди стали рассказывать друг другу, что случилось с их детьми, почему они оказались в реанимации. И одна женщина, мы с папой называем ее девушкой, потому что она довольно молодая мать, рассказала, что ей один раз разрешили посмотреть на ее ребенка. У него проблема похожая на твою, только с кишечником, плюс порок сердца. Так вот, Саша, дорогой мой мальчик, я не хочу просить врачей, чтоб они дали мне один раз посмотреть на тебя, а дальше мы бы снова ездили и узнавали от них, что у тебя нового. Я хочу, чтобы мы с тобой встретились насовсем, пусть даже и в больнице, и я могла бы прижать тебя к себе и поцеловать, покормить через что-нибудь, что будет можно, положить спать и сесть рядом.

Это письмо будет вот таким коротеньким, зато завтра я начну новое прямо утром, а пока – спокойной ночи. Спи хорошо, набирайся сил, воздуха и думай о нас, мы тебя очень, очень любим и не забываем о тебе ни на секунду.

Целую крепко,

мама.

P. S. Интересно, прошли ли четыре белых прыщика у тебя на носу?

5. Привет, мой дорогой!

Я не написала тебе обещанного нового письма, потому что оказалось, что завтра можно будет тебя увидеть. Я поверю в это окончательно только тогда, когда тебя увижу, – и до завтра, до завтра, до завтра.

Целую тебя очень крепко,

мама

Пока он был в реанимации, происходили всякие неприятные вещи. При такой атрезии, как у него, может быть два решения: пластика или анастомоз, сшивание двух частей. Наши боевые врачи выбрали второе. Сане две разорванные, очень разные по диаметру (верхняя нормальная, нижняя тонкая как ниточка) части пищевода сшили с натяжением. Был огромный риск, что все разойдется. Поначалу все было хорошо, и его начали кормить. Но вскоре стало ясно, что в шве дырка. С кормления сняли, поставили энтеростому и стали вводить питание сразу в желудок, продолжая держать на ИВЛ в реанимации. Пищу он стал усваивать почти сразу, через десять дней окончательно задышал без аппарата и был отпущен в отделение новорожденной хирургии.

Дальше мы жили так: утром я туда приезжала, в 9 вечера я оттуда уезжала. А в этот момент мальчики старшие не очень хорошо себя вели и не очень хорошо, видимо, себя чувствовали.

Он родился 22 января, а домой мы вернулись 4 апреля. За это время событий было на целую жизнь. В конце февраля наше отделение закрылось на мойку и нас отправили в другую больницу, в отделение для недоношенных, нехирургическое, где было очень хорошо и спокойно, как будто в тыл нас вернули с передовой, и появилась надежда. Он начал съедать через рот какое-то количество еды, даже взял грудь – у меня было полно молока, но весь месяц до того я все сцеживала и что сохраняла, отдавала соседке. С такими детьми главная задача – чтобы не утратили сосательный и глотательный рефлексы, чтобы пища свободно проходила в желудок через место анастомоза (с первых дней в хирургии я каждую свободную минуту, когда не надо было заливать еду через зонд, тащить Саню в соседний корпус на рентген или мыть пол, запихивала Сане в рот соску, чтобы знал, как сосать). Процент возникновения спаек и стеноза анастомоза при таких операциях крайне высок, и Саня попал в эту статистику. В месте операции диаметр пищевода у него был меньше миллиметра. Перед тем, как вернуться обратно на фронт, в Филатовскую, Саня стал отрыгивать все, что съедал ртом. И вот тогда, на условно третьем этапе, начался самый ужас. Врачи сказали, что у него дефект – очень сильный рефлюкс, и что ему надо поставить манжетку. Есть такая операция – на границе желудка и пищевода ребенку ставят манжетку из его же тканей. Это необходимо, чтобы еда, поступающая через пищевод, не отрыгивалась вся. Операция прошла хорошо, но у него был, видимо, такой сильный отек послеоперационный, что он вообще перестал глотать слюну. У него и так там было узко в месте, где сшито, а тут, видимо, от отека просвет совсем закрылся. На сей раз его очень быстро вернули в отделение из реанимации, уже понимая, что у него вменяемая мать. Это очень смешно, что они смотрят: если вменяемая мать, сможет ухаживать, то быстро возвращают и ты там уже фигачишь. Каждые 15 минут ему нужно было отсасывать слюну, потому что он вообще не мог ее глотать и начинал синеть и задыхаться, а слюна пеной лезла изо рта и носа. Мы отсасывали ее слюноотсосом. А на ночь там нельзя было оставаться ни под каким предлогом. И это было тревожно, потому что вдруг сестра уйдет пить чай или смотреть телевизор, когда родителей уже нет, в этот момент что-нибудь случится, и никто потом ничего не докажет. Я там видела, как матери умерших детей общались даже с самыми прекрасными врачами. Врачи тут же начинали обороняться, давить терминами: а у вас был стафилококк, а у вас было вот это. Тоже можно понять. То есть не прикопаешься ни к кому. Но было ясно, что это отговорки: анализы у всех этих были то и дело жуткие, у Сани временами сильно падал гемоглобин и кислород в крови, ему несколько раз переливали кровь. Но кто из детей выберется, а кто нет, зависело от чего-то другого. Я не верю в мистику – скорее всего, эту волю к жизни, которой у одних было достаточно, а другим не хватало, тоже можно выразить какой-то биохимической формулой, ее просто никто еще не вывел. То есть и у тех, кто там выжил, было более чем достаточно серьезных причин, чтобы умереть. Просто одни умирали, а другие нет. Я твердо знала, что если мой ребенок не выживет, я не буду ни в чем обвинять врачей – я же видела, что они делали все возможное, рисковали, но не теряли голову, загорались и отчаивались, но никогда не сдавались. Моментально реагировали на любое изменение состояния больных, умели быстро перестроить всю схему лечения, не считали для себя зазорным просить совета коллег. И очень уважали друг друга, этих непрезентабельных детей и их родителей. Поэтому когда после третьей операции Саня стал терять силы, откровенно сдавать, и врач в ответ на мои вопросы в один прекрасный день начала произносить уже не раз мною слышанное «А что вы хотите? Стафилококк, синегнойка…» – мне стало, конечно, страшно, я понимала, к чему такие разговоры, но не только. Еще было чуть-чуть обидно, что она не поняла – я никогда не стану ее ни в чем обвинять.