Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 30)

Ну и все, дальше все как положено. Десять дней реанимации. Мы его не видели. Все бы ничего, но самое страшное было, когда у тебя увозят ребенка, а тебе нужно пролежать два дня в роддоме и в палате соседка с ребенком. И когда тебя выписывают, тоже тяжко. Они там делали хитро, они в разное время выписывали тех, кто без детей, и тех, кто с детьми. Но все равно – ты спускаешься быстро со своими пакетами с барахлом еще до основной выписки, а те, кто пришел за детьми, праздничные родственники, уже ждут. И ты бегом бежишь оттуда. Хорошо помню, как я вернулась домой, поставила свои цветы, пыльно, кухню за три дня подзасрали они без меня, конечно, хотя видно, что старались наоборот, организм еще не очень все понял и довольно счастливый, легкоразрешившийся, только почему-то я стою в этой пыльной кухне одна и никого с собой не принесла.

Пока Саня был в реанимации, мы были как-то спокойны. Было понятно, что врачи – хорошие. Они все нам рассказывали и показывали, все рисовали, когда мы к ним приходили. Это уже тогда казалось удивительным, а я еще не знала, что в этот момент творится у них за спиной в отделении, куда мы с Саней потом попали, – где на фоне обычных грыжников теплятся выжившие, выживающие и обреченные младенцы, от новорожденных до трехмесячных. В реанимацию не пускали, конечно. Не приходило в голову никому, что можно туда проникнуть. Мы каждый день – иногда Женя один, иногда мы вместе – ходили получать сводку о состоянии ребенка. Спускались в холодный, обшитый кафелем коридор в подвале и ждали дежурного реаниматолога на дерматиновых банкетках. В торце коридора была дверь в материнскую комнату, где обретались счастливые матери детей, которые лежали просто в отделении. Помню острую зависть, когда одной симпатичной, активной и молодой маме сообщили, что ее девочку «подняли» в отделение, и она пулей понеслась вверх по лестнице. А мы все продолжали ходить в подвал. Потом с этой мамой с девочкой и еще одной мамой с мальчиком мы делили бокс для тяжелых детей, толстой стеклянной стеной отгороженный от обычных. Девочка недели через две умерла.

Чтобы как-то продержаться, я написала Сане четыре письма, в которых заговаривала себе зубы и давала ему инструкции. Вот эти письма:

1. Привет, Санек!

Поскольку не очень понятно, когда мы увидимся, приходится писать тебе письма – чтобы ты представлял себе, чем мы занимаемся и что происходит вокруг нас само по себе, пока мы тебя ждем. Тут куча всего, чего ты еще не видел, прекрасного, интересного, располагающего к размышлениям – и, наоборот, к физической активности. Кроме того, довольно много людей в разных странах мечтают посмотреть на тебя и даже не мечтают, а где-то в глубине души тихо надеются, что им дадут тебя потрогать. И, представь, вовсе не для того, чтобы засунуть трубку тебе в желудок, распороть шов или уколоть вену. Они были бы счастливы просто подержать тебя за палец (кстати, стрижет ли тебе кто-нибудь ногти? Они были безобразной длины уже в день твоего рождения), почесать тебя за ухом или понюхать твои волосы.

Ты, конечно, делай, как тебе удобней, если тебе легче потихоньку – тогда не торопись, но лишнего тоже там не валяйся. Тут тебя ждет отличная люлька от девочки Лидии, про которую говорят, что она красавица. С ней, пожалуй, тебе тоже стоит познакомиться. Но имей в виду, жизни она не знает. Она родилась через кесарево сечение, потому что ее мать так решила. Не знаю, была ли тут медицинская причина, скорее всего, просто дело в том, что мать Лидии – актриса, а актрисы предпочитают кесарево сечение. Лидия никогда не ела грудного молока, потому что очень трудно совмещать кормление грудью с репетициями. Мать Лидии зовут Ксения, она играет в знаменитом театре Фоменко, который я, по правде говоря, хотя и очень уважаю, считаю немножко оторванным от актуального театра. К чему-то в этом абзаце я хотела вернуться. Ах да: грудное молоко.

Вот из-за чего, мне кажется, может быть, и стоило бы пересилить себя и немножко увеличить темпы восстановления (видишь, я совершенно не хочу на тебя давить, хотя не всегда такая тактика оправдывает себя. Я тебе обязательно покажу фильм Chumscrubber, где как раз про это. Когда мы встретимся, его как раз выпустят на DVD, и вы посмотрите вместе с папой, вряд ли он выберется в кино в ближайшее время. Там про американских родителей, которые настолько привыкли входить в комнаты своих детей со стуком, что сутками не замечают их отсутствия, а то и чего похуже. Так вот: от меня этого не жди. Хотя твои старшие братья вроде не жалуются на мою авторитарность.). Итак: грудное молоко.

Если все будет идти так, как сейчас, нам с тобой разрешат добавлять к твоей пище мое молоко буквально каплями, только через два месяца. А пока я буду – уже начала – отсасывать его таким хорошеньким авентовским насосом для других детей или просто выливать в раковину. Тысячу раз права Таня (это няня твоих братьев и твоя, я думаю, вы найдете общий язык), когда говорит «Чем в таз, лучше в нас». Пока в роли нас начал выступать Иосиф – сын Лены Шапиро (у нее пятеро детей, она живет на девятом этаже и тоже очень ждет твоего возвращения). Но ему уже десять месяцев, и столько молока, сколько у меня, ему не нужно. Я уверена, если бы ты только попробовал это молоко, ты бы быстро втянулся. И блевать и покрываться коростой не стал бы. Поэтому твоя задача – дать им понять, что с тобой все в порядке и ты готов. Что это за история с воспалительным процессом? Даже если он есть, тебе нужно сосредоточиться и его побороть. С остальным – желтуха, пневмония и общая слабость – они справятся сами. А ты только работай над этой маленькой трубочкой, чтобы она приросла, как будто так и было, и больше никогда не отклеивалась. Договорились?

Теперь по поводу – или даже в связи с молокоотсосом. Знал бы ты, сколько красивых прибамбасов и удобных девайсов придумали теперь для таких мелких как ты, Саша. Авентовские бутылки, которые во времена младенчества твоего брата Петра считались довольно модным аксессуаром для избранных, теперь есть у каждого, как мобильный телефон. Пока мне сложно сказать наверняка, будешь ли ты таким же франтом, как твой (компьютер подсказывает: «Твой навеки») брат Сергей, но если ты в меня, как мне показалось, когда ты родился, внешняя сторона вещей тебе будет небезразлична. Знаешь ли ты, что одними из первых моих связных фраз были «Туфли куплю, платье куплю»? Поэтому я надеюсь, что ты оценишь, какую мы выбрали для тебя коляску – правда, не купили пока что, чтобы не расстраиваться, что коляска тут, а ты валяешься на больничной койке.

Ну ладно, пока прощаюсь с тобой, приехал Серега из школы; они с папой мне купили специальные банки для замораживания молока; напишу еще завтра.

Целую,

мама.

2. Здорово, Санек!

Почему-то мне казалось, что я обещала написать тебе второе письмо еще вчера, а выяснилось, что речь шла про сегодня, поэтому пока ты – единственный мой ребенок, обещаний которому я еще ни разу не нарушала. А между тем уже через час и двадцать пять минут тебе исполнится ровно неделя.

В этом письме я попробую рассказать тебе, что́ ты не видишь из того, что уже мог бы видеть, если бы вместе со мной вернулся домой. Мне просто хочется, чтобы ты понимал, что окружающее может выглядеть совершенно иначе, чем тебе сейчас кажется; что вещи могут быть освещены разным светом, что даже электрический свет бывает совершенно разным, что сами по себе предметы дома – совсем другие, чем те, к которым ты начинаешь привыкать. Ты убедишься в этом и сам, но позже, а мне и тебе очень важно, чтобы ты начинал к этому стремиться – и тогда это «позже» произойдет раньше.

Больше всего времени по первости мы будем с тобой проводить на кухне, потому что это самая красивая и удобная часть нашего дома, в которой можно делать одновременно очень много разного. Там два огромных окна – я не уверена, что ты вообще понимаешь, что такое окна, но объяснять это бессмысленно, достаточно один раз увидеть. Мы живем очень высоко, поэтому из наших окон видно бесконечные, уходящие за горизонт крыши домов и довольно много неба. Сегодня по небу с утра летели большие снежные хлопья, а сейчас, к вечеру, они помельчали и ускорились. Крыши необыкновенно красивы. Они похожи на человеческие плечи. Теперь мне придется прерваться, чтобы почитать твоему брату Петру, который сегодня не поехал на дачу с папой и Сережей и остался со мной.

С тех пор, как я прервалась, я несколько раз ходила на кухню и смотрела в эти окна, которые тебе нахваливаю. Я уверена, что ты сможешь смотреть в них подолгу и каждый раз находить что-то новое. Даже я, хотя знаю наизусть все, что можно в них увидеть во всякое время года, прямо замираю перед ними. Раньше, когда одно из них было в кухне, а другое в комнате, они совсем не притягивали к себе взгляда. Но теперь оба они на одной стене, и когда смотришь в одно из них, боковым зрением как будто видишь свет и конфигурацию облаков и домов в соседнем окне, и там все это совсем другое. Почему это так – непонятно, ведь расстояние между окнами совсем маленькое и выходят они в один и тот же двор.

Извини, Саш, что-то Петя расстраивает меня: он не может найти себе занятия и категорически отказывается читать. Требует, например, чтобы чтением считалось чтение смс-сообщений и домашнего задания.