Линкольн Чайлд – Голубой лабиринт (страница 33)

Мужчина теперь осматривал комнату так, словно он вообще забыл о присутствии рядом с собой д’Агосты.

Лейтенант ощутил свинцовую тяжесть усталости. Он ненавидел допросы, подобные этому, когда приходилось повторять одни и те же вопросы упрямому подозреваемому. А этот парень в придачу оказался еще и психом. Д’Агоста был уверен, что они нашли нужного человека, он знал, что видит перед собой убийцу Виктора Марсалы, но теперь понимал, что линию обвинения придется выстраивать без признания вины.

Дверь в комнату для допросов открылась, и д’Агоста увидел в дверном проеме темную фигуру Пендергаста. Агент сделал рукой неопределенный жест, словно бы спрашивая: «Не возражаете, если я попробую»?

Д’Агоста забрал свою записную книжку и встал, пожимая плечами, как бы, говоря этим жестом: «Конечно. Флаг вам в руки».

Он вышел и направился в соседнюю комнату, расположенную за односторонним зеркалом, где занял позицию наблюдателя рядом со Спандау. Теперь лейтенант глядел на то, как Пендергаст устраивается поудобнее на одном из стульев напротив подозреваемого. Агент потратил бесконечное количество времени, поправляя галстук, застегивая пиджак, рассматривая свои запонки и расправляя воротник. Наконец, он сел прямо, положив локти на стол, и кончиками пальцев слегка оперся на потертую древесину столешницы. Сначала его пальцы начали отбивать какой-то прерывистый ритм, но затем Пендергаст, словно спохватившись, сжал руки в кулаки. Он посмотрел прямо перед собой, едва глядя на подозреваемого. И затем — как раз в тот момент, когда д’Агоста готов был лопнуть от нетерпения — агент заговорил со своим привычным, любезным южным акцентом.

— Там, откуда я родом, не обращаться к кому-либо по его настоящему имени считается невыносимой грубостью, — начал он. — Когда мы встречались в последний раз, вы, вроде бы, не пожелали сообщить мне свое имя — имя, которое, я знаю точно, не Уолдрон. Вы не передумали?

Человек взглянул на него, но не ответил.

— Как пожелаете. Поскольку я не выношу хамства, то я дам вам имя на свой выбор. Я буду звать вас Немо. Это, как вы знаете, переводится с латыни как «никто».

Это тоже не произвело никакого эффекта.

— Я не желаю тратить столько же времени на этот визит, сколько я потратил на предыдущий, мистер Немо. Так что давайте будем краткими. Вы готовы рассказать мне, кто вас нанял?

Тишина.

— Готовы ли вы сообщить мне, для чего вы были наняты, или назначение той странной ловушки?

Тишина.

— Если Вы не желаете сообщать имена, готовы ли вы, по крайней мере, рассказать мне, какова была цель всего этого?

Тишина.

Пендергаст посмотрел на свои золотые часы скучающим взглядом.

— Сейчас я являюсь ключом к тому, предадут ли вас федеральному суду или суду штата. Разговаривая или не разговаривая со мной, вы тем самым выбираете между островом Райкерс[71] и Тюрьмой режима максимальной строгости во Флоренсе, Колорадо. Райкерс — это ад на земле. Тюрьма Флоренса — это ад, который даже Данте не смог бы вообразить, — он посмотрел на мужчину особенно пристальным взглядом. — Мебель в каждой камере сделана из цельно-наливного бетона. Душ находится на таймере. Он включается три раза в неделю в пять часов утра ровно на три минуты. Из окна вы увидите только цемент и небо. У вас будет один час «упражнений» в день в бетонном колодце. В тюрьме Флоренса 1400 дистанционно управляемых стальных дверей, каждая из которых окружена датчиками движения и двенадцатифутовым[72] забором из нескольких колец колючей проволоки. Там само ваше существование исчезнет со скрижалей истории. Если вы не заговорите прямо сейчас, то действительно станете «никем».

Пендергаст замолчал. Мужчина поерзал на стуле. Д'Агоста, наблюдавший через одностороннее стекло, теперь окончательно убедился, что парень был сумасшедшим. Ни один здравомыслящий человек не мог бы устоять против подобной линии допроса.

— В тюрьме Флоренса нет лилий, — тихо сказал Пендергаст.

Д'Агоста обменялся озадаченными взглядами со Спандау.

— Лилии, — медленно произнес мужчина, словно пробуя слово на вкус.

— Да. Лилии. Такой прекрасный цветок, вам так не кажется? С таким тонким, изысканным ароматом.

Мужчина наклонился вперед. Пендергаст, наконец-то, завладел его вниманием.

— Но затем, аромат исчезает, не так ли?

Мужчина, казалось, напрягся. Он медленно покачал головой из стороны в сторону.

— Нет. Я ошибаюсь. Лилии все еще там, как вы и сказали. Но с ними что-то не так. Они увядают.

— Они воняют, — пробормотал мужчина.

— Да, — согласился Пендергаст, его голос представлял собой странную смесь сочувствия и насмешки. — Ничто не пахнет хуже, чем гниющий цветок. Что за зловоние они издают!

На этих словах Пендергаст внезапно повысил голос.

— Достаньте их из моего носа! — закричал заключенный.

— Я не могу этого сделать, — ответил Пендергаст, и его голос резко упал до шепота. — У вас не будет лилий в камере тюрьмы Флоренса. Но вонь останется. И она будет возрастать, по мере того как гниение усилится. Пока вы…

С внезапным животным криком мужчина вскочил со стула и бросился через стол на Пендергаста, выставив вперед скованные руки, как когти. Его глаза были широко раскрыты и светились убийственной яростью, хлопья пены и брызги слюны летели из его рта, пока он визжал. C молниеносным уклоном, как тореадор, Пендергаст поднялся со своего стула и избежал нападения. Двое охранников вышли вперед с шокерами и ударили мужчину током. Потребовалось три выстрела, чтобы усмирить его. В конце концов, он раскинулся поперек стола, подергиваясь, крошечные струйки дыма поднимались к микрофону и потолочным светильникам. Пендергаст, стоя в стороне, окинул мужчину оценивающим взглядом, потом развернулся и вышел из помещения.

Спустя мгновение Пендергаст вошел в комнату наблюдения с выражением раздражения на лице, стряхивая пух с плеча своего костюма.

— Ну что же, Винсент, — начал он, — я не вижу особого резона оставаться здесь и дальше. Какой в этом смысл? Я боюсь, что наш друг, как это говорится, хм, сорвался с подшипников?

— Съехал с катушек.

— Спасибо за подсказку, — он повернулся к Спандау. — В очередной раз, мистер Спандау, я благодарю вас за неоценимую помощь. Пожалуйста, дайте мне знать, если его бредни прояснятся.

Спандау пожал протянутую руку.

— Непременно, так и сделаю.

Покинув тюрьму в компании д’Агосты, Пендергаст достал свой сотовый телефон начал набирать номер.

— Я беспокоился, что нам снова придется взять ночной рейс, чтобы вернуться в Нью-Йорк, — сказал он. — Но наш друг оказался настолько необщительным, что мы можем успеть на более ранний самолет. Я сейчас это проверю, если вы не возражаете. Сейчас от этого человека мы больше ничего не добьемся. И, смею полагать, что никогда не добьемся.

Д'Агоста сделал глубокий вдох.

— Объясните мне, какого черта там сейчас произошло?

— Что вы имеете в виду?

— Все эти сумасшедшие вопросы. Про цветы, лилии. Как вы узнали, что он отреагирует на них?

Пендергаст опустил телефон, отменив вызов.

— Это было обоснованное предположение.

— Да, но откуда?

Пендергаст ответил лишь после небольшой паузы. Когда он заговорил, его голос прозвучал совсем тихо:

— Потому что, мой дорогой Винсент, наш пленник — не единственный, кто в последнее время начал чувствовать запах цветов.

32

Пендергаст проскользнул в музыкальную комнату особняка на Риверсайд-Драйв так неожиданно, что Констанс, вздрогнув, оборвала игру на клавесине. Остановившись, она пронаблюдала за тем, как он прошел к буфету, возложил на него большую пачку бумаг, достал выпуклый бокал, налил себе приличную порцию абсента, на специальную ложку-шумовку положил кубик сахара, растворил его ледяной водой из графина, а после забрал бумаги и направился к одному из кожаных кресел.

— Не стоило переставать играть из-за меня, — сказал он.

Констанс, опешив от его отрывистого тона, продолжила играть сонату Скарлатти. Пусть сейчас она видела Пендергаста лишь краем глаза, она все равно ощутила, что с ним творится что-то неладное. Он сделал поспешный глоток абсента и с грохотом поставил стакан на стол, после чего поднял его снова и еще раз нервно отхлебнул. Одна его нога неравномерно постукивала по поверхности персидского ковра, не попадая в ритм музыки. Пендергаст пролистал бумаги — судя по всему, это был набор старинных научных трактатов, медицинских журналов и газетных вырезок — прежде чем отложить их в сторону. Когда последовал третий глоток напитка, Констанс снова перестала играть. Это было дьявольски сложное произведение, требовавшее абсолютной концентрации, и она не могла продолжать игру в таких условиях. Констанс требовательно повернулась к Пендергасту лицом.

— Я полагаю, что поездка в Индио обернулась разочарованием, — заметила она.

Пендергаст, просматривая одну из оформленных голографий, кивнул, даже не взглянув на Констанс.

— Тот мужчина так ничего и не сказал?

— О, нет, напротив, он был очень многословен.

Констанс нервно разгладила свою юбку спереди.

— И?

— Это все бред.

— Что он сказал?

— Как я уже сказал, бред.

Констанс сложила руки.

— Я хотела бы знать точно, что именно он сказал.

Пендергаст повернулся к ней, его светлые глаза сузились.