Лина Вэй – Смертельный улов (страница 6)

— Рано — это вовремя, — сказал Ларс. — Сеть проверить нужно. Лебёдку. Крепления. Хочу завтра с утра без спешки.

— Давай.

Ларс кивнул и ушёл — на нос, к тралу. Работать. Том смотрел ему вслед и думал: четырнадцать лет вместе. Четырнадцать лет Ларс — его боцман, его правая рука, его тень. Ларс не спорил, не возражал — он делал. Когда Том говорил «нужно» — Ларс делал. Когда Том молчал — Ларс всё равно знал, что нужно, и делал. Это было не подчинение. Это было доверие. Глубокое, молчаливое, как море.

К семи собрались почти все.

Питер пришёл с гитарой — маленькой, потёртой, с порванной струной. Зачем гитара на рыбалке — непонятно, но Питер без неё не выходил в море. Он говорил: «Гитара — это как аптечка. Не нужна, пока не нужна. А когда нужна — без неё никак». Питер был из тех людей, которые шутят, когда страшно, и молчат, когда весело. Странная порода. Но на судне — нужная.

— Капитан! — Питер поднялся на борт, помахал гитарой, как флагом. — Я тут! Можно начинать!

— Начинать — что? — спросил Том.

— Ну… всё! Рейс! Приключения! Деньги!

— Завтра, — сказал Том. — Сегодня — груз.

— Сегодня — груз, завтра — деньги, послезавтра — слава, — Питер усмехнулся. — Я готов тащить. Что тащить?

— Лёд. В трюм. Левый борт.

— Есть, — Питер отдал честь — не поморски, поармейски, и не той рукой. — И пошёл таскать лёд.

Ян пришёл с татуировкой. Новый — на предплечье, орнамент, чёрный, ещё не до конца заживший. Ян был суеверен до одури: татуировки, обереги, амулеты. Не свистел на борту, не выходил в пятницу (но сегодня суббота, значит, можно), не брал чёрный хлеб (причина забыта, но правило свято). При этом — отличный работник, надёжный, крепкий. Том не любил суеверий, но терпел, потому что Ян работал так, что отказывать было грех.

Ян поднялся на борт, и первое, что сделал, — снял рюкзак, достал из него маленький мешочек, кожаный, потёртый, на шнурке. Мешочек был старый — старше Яна, старше его отца. Внутри — обереги: камень с отверстием, медвежий клык, монета. Он повесил мешочек на шею, поверх свитера. Потом подошёл к правому борту, положил ладонь на металл. Закрыл глаза. Постоял. Перекрестился.

Питер, таскавший лёд, остановился, посмотрел.

— Ян, ты каждый раз.

— Да.

— И помогает?

— Мы живы?

— Ну да.

— Ну вот.

Питер усмехнулся. Не зло, не насмешливо — посвойски. Разница между ними была проста: Питер боялся и шутил, Ян боялся и молился. Результат — один.

Карл пришёл с сумкой продуктов. Тяжёлой, громоздкой, пахнущей мясом и специями. Карл — тучный, краснолицый, ворчливый — был кок, и этим всё сказано. Он кормил так, что люди возвращались с рейса на три кило тяжелее. Его рагу из трески со сливками и укропом было легендарным, а хлеб, который он пёк в камбузной печке, — мягким и тёплым, как подушка.

— Карл! — Питер бросил ящик со льдом. — Ты принёс еду?

— Я принёс страдание, — сказал Карл, поднимаясь на борт. — Еда — это побочный продукт. Сегодня я готовлю ужин. Десять человек. В каюте, которая размером с гроб. На плите, которая нагревается, когда хочет. И меня будет тошнить. Как всегда. Первый день — всегда.

— Карл, ты же не выходишь на палубу. Ты на камбузе. Какая качка?

— Качка, Питер, — это не снаружи. Качка — изнутри. Мой желудок — отдельное существо, и оно знает, что мы в море, и оно не согласно.

— Мы ещё не в море.

— Мой желудок — уже. Он — впереди.

Карл ушёл на камбуз. Через минуту — запах. Лук. Масло. Чтото жарилось. И Том подумал: хорошо, что Карл есть. Хорошо, что ктото на этом судне не ловит, не чинит, не проверяет, а просто кормит. Кормит так, что ты сыт. А сытый — жив.

Микаэль пришёл с ноутбуком. Ноутбук был его оружием: он прокладывал маршруты, считал расход топлива, рассчитывал время, прикидывал прибыль. Микаэль — двадцать семь, молодой, быстрый, амбициозный — мечтал о собственном судне. О новом, большом, современном, с компьютерами и автопилотом. «Марлин» для него — ступенька. Не последняя, но и не первая. Он был умён — слишком умён для своих лет, и Том это ценил и побаивался. Умные люди опасны: они задают вопросы, на которые нет ответа.

— Капитан, — сказал Микаэль, поднимаясь в рубку, — я смотрю прогноз. Обновление в шесть вечера. Давление — 1013, ровно. Ветер — югозапад, пятьсемь. К вечеру завтра — ветер с севера, до пятнадцати. Шторм на севере.

— Я слышал.

— Я проложил маршрут. До банок Фроя — девять часов хода. Топлива хватит на четыре дня работы и обратный путь. Если идём два трала — пятнадцать часов работы, если три — двадцать два. Рекомендую два, с запасом на погоду.

— Если два не хватит — пойдём третий.

— Третий — это запас. Если давление упадёт быстрее — третий будет рискованный.

— Микаэль, я ценю твой расчёт. Но решаю я.

— Я знаю. Я считаю, а вы решаете. Так и должно быть.

Том посмотрел на него. Молодой. Умный. Прав. Но Том — капитан, и это не потому, что он умнее, а потому, что он отвечает. Микаэль считает, но если цифры врут, тонет не Микаэль. Тонет Том. И все остальные. Эта разница — между расчётом и ответственностью — и есть то, что делает капитана капитаном.

Микаэль это знал. Знал и уважал. Но всё равно считал.

Свен пришёл тихо.

Как всегда. Он не сказал «добрый вечер», не кивнул, не улыбнулся. Просто поднялся на борт, поставил сумку у рубки, огляделся привычным, цепким взглядом, который всё видел и ничему не удивлялся. Свен — тридцать восемь, коренастый, с короткой стрижкой и тёмными кругами под глазами, которые не проходили ни от сна, ни от кофе, потому что были не от усталости, а от жизни.

Дочка — Эмма, шесть лет. Температура. Свен воспитывал её один: жена ушла три года назад, переехала в Осло, звонила раз в месяц, когда помнила. Денег с рейса Свен ждал как воздуха — за аренду, за садик, за еду, за врача. Он не говорил об этом. Но все знали.

Свен достал из сумки рисунок — Эммин, на котором была нарисована лодка. Маленькая, красная, с флажком, на котором написано «ПАПА». Вокруг — море, синее, с волнами, и солнце, жёлтое, с лучами, и рыба — одна, большая, улыбающаяся. Свен посмотрел на рисунок. Сложил. Положил во внутренний карман куртки, поближе к груди. Рисунок маленькой девочки, которая ждёт. Вот что его оберег. Не камень с отверстием. Не медвежий клык. Не татуировка.

— Свен, — Питер, с ящиком льда на руках, — ты чего молчишь?

— Думаю, — сказал Свен.

— О чём?

— О работе.

— Только о работе?

Свен посмотрел на Питера. Долгий взгляд. Питер понял — отступил.

— Ладно, ладно. Молчи. Я и так знаю.

Свен кивнул. И пошёл таскать лёд.

К девяти вечера трюм был загружен. Ящики со льдом — ровно, по три, переложенные досками. Продукты — на камбузе, Карл уже разбирал, ворча и ругаясь на маленькую печку, которая не открывалась. Снасти — проверены, Ларс перепроверил ещё раз. Топливо — залито, Бьёрн прислал счёт, Том посмотрел на цифру и убрал бумагу в карман. Счёт — потом. Сейчас — другое.

Карл накормил ужином. Рыбацкое рагу: треска, картошка, сливки, укроп. Хлеб — свежий, тёплый, с хрустящей коркой. Кофе — чёрный, крепкий, обжигающий. Ели в каюте — тесной, с низким потолком, на скамьях вдоль стен. Молча, в основном. Питер болтал, конечно. Бруно ел молча, аккуратно, медленно. Эрик — быстро, не поднимая глаз. Ян — отдельно, у стены, шевеля губами между кусками. Свен — быстро, не поднимая головы. Микаэль — с ноутбуком, ел и смотрел на экран. Ларс — аккуратно, с салфеткой.

Ужин — это ритуал. Последний вечер на берегу. Завтра — море. Завтра — качка, холод, работа, усталость. А сегодня — рагу Карла, хлеб, кофе, тепло. Сегодня — хорошо.

После ужина — палуба. Ночь. Туман ушёл, но небо — низкое, тяжёлое, без звёзд. Ветер — южный, слабый, но холодный. Фонарь на причале — жёлтый, один. Чайки спали, молча, на крышах.

Том стоял у борта и смотрел на воду. Чёрная, неподвижная, тихая. «Марлин» — тихий, ждущий. Завтра — отход. Завтра — фьорд, море, банки, трал, рыба, деньги, зима. Круг. Бесконечный, как само море.

И вот то чувство — опять. Не тревога. Не страх. Чтото. Как будто море сегодня выглядело не так. Не плохо — не так. Как будто оно чегото ждало. Как будто тишина перед ним была не пустая, а полная.

Том тряхнул головой. Чушь. Суеверия. Это у Яна, не у него. Он — капитан. Он идёт в море. Он вернётся. Всё как всегда.

Лукас поднялся на борт в десять. Последний.

Все уже были тут: поужинали, разошлись по каютам, ктото лежал, ктото читал. «Марлин» был жив — тихий, тёплый, гудящий, как дом, в котором горит свет. А Лукас стоял на причале, с рюкзаком — маленьким, школьным, потёртым, с брелоком в виде рыбки, — и смотрел на судно.

Он стоял и смотрел. Долго. Минуту, может, две. Том видел его из рубки: стоял, смотрел. Ларс видел его с палубы: стоял, смотрел. Бруно видел его с кнехта, где курил последнюю сигарету: стоял, смотрел.

Лукас — девятнадцать лет. Тонкий, невысокий, с тёмными волосами, которые падали на лоб, и глазами — тёмными, серьёзными, слишком серьёзными для девятнадцати. Лицо — молодое, почти детское, но глаза — нет. Глаза были взрослые. Глаза сына рыбака, который утонул.

Хокон — отец Лукаса. Тонул в 2010м, когда Лукасу было семь. Хокон ходил на небольшом судне — «Орла» — к западу от Лофотенских островов. Шторм, волна, пробоина. «Орла» ушла под воду за четыре минуты. Четверо из пятерых выжили. Хокон — нет. Его тело нашли через два дня, в сорока милях от места.