Лина Вэй – Смертельный улов (страница 5)

— Куда? — спросил водитель.

— Трюм, — сказал Том. — Левый борт.

— Понял.

Грузовик подъехал ближе, опрокинул кузов. Лёд — в ящики, ящики — на палубу. Ктото должен таскать в трюм. Но пока — никого. Команда ещё не пришла. Только Том и лёд, и туман, и «Марлин», и тишина.

Том посмотрел на часы. Одиннадцать. Команда соберётся к вечеру — ктото раньше, ктото позже. Бруно — наверняка уже на борту. Бруно всегда перебирался на судно накануне — жил в двадцати минутах езды, но предпочитал спать на борту. Говорил: «Судно должно знать, что ты рядом. Иначе оно обидится». Это звучало как шутка. Бруно так говорил — шуткой прикрывая серьёзное.

Том спустился в трюм, осмотрел. Чистый — Эрик вымыл после прошлого рейса. Стены — стальные, с потёками ржавчины, но без грязи. Пол — мокрый, но не скользкий. Ящики со льдом — можно складывать.

Он поднялся обратно. Вздохнул. Оглядел причал — пустой, мокрый, серый. Ещё бы — полдень, все на работе, все при деле. Вечером — начнётся. Придут, будут таскать ящики, проверять снасти, ругаться, шутить, пить кофе, который Карл сварит раньше всех, потому что Карл всегда варит первым. Придут, и «Марлин» оживёт. Шаги на палубе, голоса в рубке, стук ящиков в трюме, запах кофе из камбуза. Жизнь.

А пока — тишина. Туман. Лёд. Ожидание.

Том сел на кнехт. Он сидел на кнехте и смотрел на фьорд. Вода — серая, плоская, с мелкой рябью. Ветер — слабый, но постоянный. Облака — низкие, тяжёлые, как вата. Октябрь. Октябрь в Норвегии — это не месяц, это настроение. Серое, мокрое, тихое. Как будто мир устал и ждёт зимы, чтобы заснуть.

Как «Марлин». Как Том.

Бруно объявился в три часа дня.

Том услышал его раньше, чем увидел. Шаги на причале — тяжёлые, ровные, размеренные, как метроном. Бруно не ходил — он маршировал. Даже дома, даже в магазин за хлебом. Жена — Астрид — говорила: «Ты ходишь, как солдат, который опаздывает». Бруно отвечал: «Я не опаздываю. Я прихожу вовремя. Просто вовремя — это быстро».

Он поднялся на борт — спрыгнул с причала, мягко, как кот, несмотря на вес и возраст. Ботинки — стук по палубе. Рюкзак — за спиной, небольшой, армейский.

— Бруно, — сказал Том.

— Том, — сказал Бруно.

Пауза. Два человека, которые знают друг друга двенадцать лет и которым не нужны слова. Бруно сел на кнехт — свой, любимый, отполированный задами моряков.

— Туман, — сказал Бруно.

— Был, — сказал Том. — Поднимается.

— Хорошо. — Бруно посмотрел на воду. — Море тихое. Слишком тихое для октября.

Том посмотрел на него. Бруно — единственный человек, чьему чутью Том доверял так же, как своему. Может, больше. Бруно ходил в море сорок лет. Он не читал прогнозы — он их чувствовал. По запаху, по цвету воды, по тому, как чайки садятся на воду или поднимаются в воздух. По тому, как ветер треплет флаг на мачте. Бруно не говорил «шторм» — он говорил «не нравится мне сегодня», и это значило «шторм». Том научился слушать. Не слова — то, что за словами.

— Ты думаешь, будет плохо? — спросил Том.

— Не знаю, — сказал он. — Не плохое. Другое. Море сегодня — другое. Не могу объяснить.

Том кивнул. Он понимал. То же самое, что он чувствовал с утра. Не тревога, не страх. Чтото другое. Чтото, чему нет названия, но что есть. В воздухе, в воде, в тумане, в тишине.

— Я тоже чувствую, — сказал Том.

Бруно посмотрел на него. Не удивлённо — Бруно ничему не удивлялся. Но внимательно. Как смотрят на человека, который подтвердил то, что ты не хотел слышать.

— Ну, — сказал Бруно, — значит, не только мне не нравится.

Пауза. Оба смотрели на воду. Серая, плоская, тихая. Чайки сидели на причале — молча, неподвижно. Это было странно. Чайки в Стейнхьере не молчали никогда. А сегодня — молчали.

— Завтра выходим, — сказал Том.

— Знаю.

— Ты готов?

— Я всегда готов. Готовность — это не состояние. Это привычка.

Он встал, закинул рюкзак на плечо и пошёл в каюту. У двери обернулся:

— Том.

— Да?

— Если море не хочет, чтобы мы шли — мы не пойдём. А если хочет — пойдём. Но ты это знаешь.

— Знаю.

— Ну вот. — Бруно кивнул и ушёл.

Том остался на палубе. Смотрел на воду. На чаек, которые молчали. На туман, который поднимался. На «Марлин», который ждал.

Завтра.

К вечеру причал ожил.

Эрик пришёл первым — в пять, как всегда. Не объявился, не поздоровался — просто возник на палубе, как будто был тут всегда. Весь в масле, с разводами на лице, вытирая руки грязной ветошью. Короткий взгляд на Тома — и всё. Не надо слов. Эрик — из тех людей, которые говорят, когда есть что сказать. Сейчас — нечего. Двигатель проверен, помпа работает, всё работает. Эрик кивнул и ушёл вниз — в машинное отделение, в чрево «Марлина», в тепло и грохот, где ему было комфортнее, чем среди людей.

Том спустился к нему — проверить, спросить.

Эрик стоял у двигателя, положив ладонь на блок. Как слепой читает Брайль. Медленно, по памяти. Двигатель — холодный, маслянистый, молчащий. Но Эрик знал: утром, когда Том даст команду, он заведётся. Он всегда заводился. Эрик за этим следил.

— Ну? — спросил Том.

— Заведётся, — сказал Эрик, не оборачиваясь. — Как всегда.

— Лебёдка?

— Гидравлика держит. Пока.

— «Пока» — это на сколько?

— На рейс. Если повезёт — на два.

— А если не повезёт?

Эрик повернулся. Посмотрел на Тома — поверх очков, которые сползли на нос. Очки — старые, в металлической оправе, с трещиной на правом стекле, заклеенной скотчем. Эрик не менял их, потому что «работает же».

— Если не повезёт, — сказал Эрик, — я её починю. Изолентой и молитвой. Изолентой — нормально, молитвой — для подстраховки.

Том усмехнулся. Эрик — не улыбнулся. Эрик не улыбался. Это не значило, что он не смешной. Это значило, что серьёзное — серьёзно, а смешное — лишнее. Но сегодня — он пошутил. Для Эрика это значило: всё не так плохо, как может показаться. Или — так плохо, что остаётся только шутить. С Эриком никогда не понимаешь, какое.

— Топливо? — спросил Том.

— Бьёрн сказал — заправят вечером. Три тысячи литров.

— Хорошо.

— Хорошо — это когда «спасибо». А когда «хорошо» и вздох — это «боже, дай продержаться». — Эрик отвернулся к двигателю. — Даст. Продержимся.

Том поднялся на палубу. Эрик остался внизу. Как всегда.

Ларс пришёл в шесть.

Точно в шесть.

Ларс пришёл в шесть.

Точно в шесть. Не в шесть ноль одну, не в пять пятьдесят девять. В шесть. Ларс всегда приходил вовремя. Это было не правилом, не принципом — это было им. Как цвет глаз. Как рост. Он не мог прийти не вовремя, потому что это значило бы, что чтото не под контролем, а Ларс не любил, когда чтото не под контролем.

Высокий, спокойный, в синей рабочей куртке, с небольшим рюкзаком за спиной. Ларс поставил рюкзак у рубки, посмотрел на причал, на фьорд, на воду. Потом — на Тома.

— Доброе утро, капитан, — сказал Ларс. Ровно, без улыбки, без хмурости. Боцман. Правая рука. Человек, который делает так, чтобы слова Тома становились делом.

— Вечер, — поправил Том. — Ты рано.