Лина Вэй – Смертельный улов (страница 4)

Том тряхнул головой. Чушь. Суеверия. Это у Яна, не у него. Он — капитан. Он идёт в море. Он вернётся. Всё как всегда.

Он спустился на причал и пошёл к портовому офису.

Портовый офис Стейнхьера — это одноэтажное здание из серого бетона, с синей дверью и вывеской «Гавань Стейнхьер» над входом. Здание было такое же обветренное, как всё в этом порту — серое, мокрое, с потёками ржавчины по стенам и водосточной трубой, которая была прикручена на проволоку, потому что болты сгнили ещё при прошлом мэре. Рядом — мусорный контейнер, переполненный, с чайками на крышке. Чайки, естественно, орали.

Том толкнул синюю дверь. Дверь скрипнула — давно, привычно, как старый друг, который жалуется на суставы. Внутри — три комнаты. Первая — приёмная, с двумя стульями, столом и календарём на стене, который висел на одном гвозде и был открыт на октябре. Вторая — кабинет диспетчера. Третья — кладовка, куда никто не ходил, потому что там хранились документы, которые боялись света, и пауки, которые света не боялись.

И одна сущность: Бьёрн.

Бьёрн — портовый диспетчер, шестьдесят два года, тучный, лысеющий, в очках, которые вечно сползали на кончик носа. Он сидел за столом, пил кофе и читал газету. Газету он читал каждый день — одну и ту же, потому что в Стейнхьере газету привозили раз в неделю, а Бьёрн читал её семь. Каждый день — с первой полосы. Каждый день — как впервые. Не потому, что забывал. Потому что привык. Бьёрн был из тех людей, для которых привычка — это форма любви. Он любил свой порт, свой кофе, свою газету, свой стул, свою работу. Любил привычно, ровно, без вспышек. Как фонарь у причала, который горит не потому, что ему хорошо, а потому, что его включили.

Он знал всё о каждом судне, каждом капитане и каждом рейсе, проходившем через Стейнхьер. Знал, кто кому должен, кто с кем поссорился, кто поймал больше всех, кто чуть не утонул. Информация текла через него, как вода через сито, и застревала — вся. Бьёрн был не диспетчером — он был архивом. Живым, тучным, лысеющим архивом, который помнил всё и никому не говорил, кроме тех случаев, когда нужно.

— Том, — сказал Бьёрн, не поднимая глаз от газеты. — Кофе?

— Давай.

Бьёрн налил из термоса — чёрный, крепкий, обжигающий. Термос был такой же старый, как Бьёрн, с вмятиной на боку и наклейкой «Лучший в мире начальник порта», которую ктото (не Бьёрн) наклеил лет десять назад и которая уже наполовину отклеилась. Кофе пах так, что Том почувствовал его, не донеся до рта. Крепкий. Горький. Как жизнь, но теплее.

Том взял чашку, сел на стул напротив стола. Стул был деревянный, жёсткий, с вырезанной на спинке надписью «Бьёрн — 1998». Бьёрн вырезал сам, в день, когда получил эту должность. Вырезал перочинным ножом, аккуратно, ровно, с завитушками на буквах. Двадцать восемь лет назад. Стул с тех пор не менялся. Бьёрн — тоже.

— Бумаги готовы? — спросил Том.

Бьёрн отложил газету, открыл ящик, достал папку. Папка — коричневая, потрёпанная, с надписью «Marlin» чёрным маркером. Внутри — копии судовых документов, разрешение на вылов, квота — всё, что нужно для выхода. Том просмотрел — быстро, привычно, как врач листает карту. Подписал, вернул.

— Квоты подняли, — сказал Бьёрн, — ты слышал?

— Слышал. Пятнадцать процентов.

— Трески много. Косяки идут южнее, чем обычно. Один из траулеров из Трондхейма набрал сорок тонн за два дня. Сорок тонн, Том. Рекорд.

— Рекорды — для газет, — сказал Том. — Мне нужно сорок тонн, и я счастлив.

— Сорок тонн — это если повезёт. Рыба есть, но погода… — Бьёрн покачал головой, и очки сползли на самый кончик носа. Он поправил их указательным пальцем — привычно, не глядя. — Штормовое предупреждение на север. Ты видел?

— Видел. Иду южнее. Банки у Фроя. Там тише.

— Фроя — это лишний день хода, — Бьёрн нахмурился. — Топливо.

— Знаю.

— Хватит топлива?

— Хватит. Если не придётся гонять лишнего.

Бьёрн посмотрел на него поверх очков. Знал, что «хватит» — это «впритык». Знал, что у Тома нет запаса. Знал, как знает каждый в этом порту, что «Марлин» — последнее, что у Тома есть. Последнее и единственное. Дом — съёмный. Жена — нет. Сбережения — нет. Машина — старая, «Вольво», 1998 года, ржавая, но ездит. И «Марлин». Больше — нечего.

Бьёрн всё это знал и не говорил. Не потому, что деликатный. Потому что не его дело. Его дело — бумаги, причал, расписание. А личное — личное. В Стейнхьере так. Все всё знают. Никто ничего не говорит. Кроме тех случаев, когда нужно.

— Команда? — спросил Бьёрн, меняя тему.

— Полная. Десять человек.

— Кто?

— Ларс, Эрик, Микаэль, Бруно, Свен, Питер, Ян, Карл. И новенький — Лукас.

Бьёрн поднял бровь — медленно, как подъёмный кран. Бровь Бьёрна была его главным инструментом общения. Одна бровь — удивление. Две — недоверие. Обе плюс качание головы — беда.

— Лукас? — Одна бровь. — Это который… сын Хокона?

— Да.

— Ему же… сколько? Девятнадцать?

— Девятнадцать.

— Первый рейс?

— Первый.

Бьёрн снял очки, протёр их краем рубашки — медленно, основательно, понорвежски. Надел обратно. Том узнал этот жест — Бьёрн так делал, когда думал. Очки — это был его «режим раздумий». Снял — думаю. Надел — готов.

— Том, — сказал он, — ты уверен? Парень — сын Хокона. Хокон утонул. Мать его… ну, ты знаешь.

— Знаю.

— И ты берёшь его в последний рейс перед штормовым сезоном?

Том поставил чашку на стол. Кофе был невкусным, но горячим, и он допил его до дна. Поставил чашку — аккуратно, в центр стола, на старое круглое пятно от предыдущих чашек, которое уже не отмыть.

— Бьёрн, мне нужны руки. Свен рекомендовал. Парень крепкий, работает. А то, что отец утонул — это не проклятие. Это жизнь. Рыбаки тонут. Это профессиональный риск.

Бьёрн посмотрел на него. Долго. Так смотрят, когда хотят сказать чтото, но не говорят, потому что не их дело. Бьёрн хотел сказать многое. Хотел сказать: «Том, ты берёшь мальчишку, у которого отец утонул, в рейс, который и так рискованный. Том, ты берёшь его на судно, которое держится на честном слове и изоленте Эрика. Том, ты берёшь его в октябрь, когда море не прощает. Том, ты берёшь его, потому что тебе нужны руки, и это — правда, но не вся правда, и мы оба это знаем».

Не сказал. Не его дело.

— Ладно, — сказал он наконец. — Твоё судно, твоя команда, твоя ответственность. Но если что…

— Если что — ты первый, кто скажет «я предупреждал», — Том усмехнулся. Криво, без веселья.

— Нет, — Бьёрн покачал головой. Серьёзно, без улыбки. — Я первый, кто позвонит береговой охране.

Том замолчал. Бьёрн — тоже. Пауза. За окном — туман, чайки, гдето гуднул буксир. Бьёрн поправил очки. Том смотрел на свои руки — большие, загрубевшие, с мозолями и шрамом на правой ладони, от троса, двенадцать лет назад.

— Скажи ребятам на заправке — заправь, — сказал Том. — Три тысячи литров. Счёт пришлёшь.

— Пришлю. И, Том… — Бьёрн помолчал. — Удачи.

— Удача — для тех, кто не умеет работать, — сказал Том и встал.

— Удача — для всех, — возразил Бьёрн тихо. — Просто не все в ней признаются.

Том посмотрел на него. Кивнул — коротко, без слов. Вышел.

Он шёл обратно к причалу, и туман не отступал. Стоял, как стена, белый, плотный, непроницаемый. Чайки орали — ближе, громче, наглее. Рыбзавод загудел — начал работу, и запах рыбы усилился, стал гуще, навязчивее. Гдето на рейде гуднул буксир — низко, густо, как больной кит.

Том шёл и думал. О топливе, о квотах, о трале, о цене на треску. О том, что Эрику нужно дать премию. О том, что Лукасу нужно показать, как ставить трал, и что парень наверняка будет бояться, и что бояться — нормально, главное — не показать. О том, что зима близко, и что денег мало, и что всё это он думает каждый год — и каждый год выходит, и каждый год возвращается.

Но сегодня — чтото другое. Опять. То самое чувство, которое он не мог поймать. Не тревога, не страх. Чтото лёгкое, как тень на периферии зрения. Как будто море сегодня выглядело не так. Не плохо — не так. Как будто оно чегото ждало. Как будто тишина перед ним была не пустая, а полная — полная чемто, что пряталось на глубине, что не показывалось, что терпеливо ждало.

Том тряхнул головой. Чушь. Суеверия. Это у Яна, не у него.

Он остановился на причале, посмотрел на «Марлин». Судно стояло в тумане, тихое, тёмное, мокрое. Жёлтый огонёк на мачте мигал — раз, два, три. Красный борт — почти чёрный. Вода — чёрная, неподвижная.

Том стоял и смотрел, и чувство — не тревога, не страх, чтото — сидело в груди, маленькое, тёплое, раздражающее, как заноза, которую не можешь вытащить, потому что не видишь.

Он тряхнул головой. Выдохнул. Шагнул на борт.

Тридцать лет. Тридцать лет он выходил в море. Каждый раз возвращался. Это соглашение. Это правило. Это всё, что у него есть.

Туман стоял. «Марлин» ждал.

К полудню туман поднялся — не весь, но достаточно, чтобы увидеть фьорд. Серая вода, серое небо, серые горы вдалеке, с белыми шапками первых снегов. Холодно. Ветер с моря — южный, слабый, но колючий, пробирающий сквозь свитер и куртку.

Том стоял на палубе и смотрел, как причал оживает. Сегодня — не выход. Сегодня — подготовка. Завтра утром — отход. Сегодня — груз, снасти, люди, топливо. Последний день на берегу. Последний день твёрдой земли под ногами.

Грузовик привёз лёд — кубики, белые, скрипучие, пахнущие зимой. Водитель — молодой, рыжий, в кепке — вылез из кабины, поздоровался кивком. Том — кивнул в ответ. Два человека, которые понимают друг друга без слов: один привозит лёд, другой принимает. Ритуал.