Лина Вэй – Смертельный улов (страница 3)

Чайки орали. Чайки в Стейнхьере — это не птицы. Это местные жители. Наглые, толстые, бесстыдные, они сидели на крышах, на причалах, на лодках, на сетях и орали — требовательно, визгливо, как дети, которым не дали конфету. Одна спустилась пониже, прошла над головой Тома — низко, нахально, чуть не задев макушку крылом. Том не дёрнулся. Привык. Чайка пролетела, села на столб, посмотрела на него — жадно, оценивающе. Не рыба — не интересно. Отвернулась.

Том не любил чаек. Но уважал. Они выживали. Как все тут.

Причал номер три. Тут стоял «Марлин».

«Марлин» был стар.

Не старый — а именно стар. Как стул, который скрипит, но держит. Как дом, который просел, но стоит. Как человек, который устал, но работает.

Двадцать два метра, стальной корпус, рыжеваточёрный, с облупленной краской на борту, где море и соль сделали своё дело. Название «Марлин» — белые буквы на носу, написанные от руки, ровно, но без претензий. Надстройка — белая, квадратная, с рубкой наверху и мостиком, на котором ржавели перила. Траловая лебёдка — посередине палубы, мощная, грязная, с потёками масла. Мачта — наклонена чуть влево, и Том каждый раз говорил себе, что надо поправить, и каждый раз забывал.

Том остановился на причале и посмотрел на судно. В тумане «Марлин» выглядел призраком — тёмный силуэт, полупрозрачный, с жёлтым огоньком на мачте, мигающим в белой мгле. Красный борт почти чёрный. Белизна надстройки — серая. Вода у борта — чёрная, неподвижная, масляная.

Том стоял и смотрел. Он так делал каждое утро перед рейсом — приходил, вставал на причале и смотрел на свой корабль. Не проверял — смотрел. Глазами, да, но не только. Чемто ещё. Какойто частью себя, которая не имела названия, но которая знала: сегодня судно — какое? Готовое? Сердитое? Уставшее? Болен «Марлин» или здоров?

Сегодня — не понимал. Сегодня «Марлин» стоял в тумане, и Том смотрел, и не мог понять. Не плохо — не понимал. Как будто судно было за стеной, и стена — не из тумана. Из чегото другого.

Том тряхнул головой. Чушь. Он спрыгнул с причала на палубу. Металл гулко ответил под ботинками. Он прислушался — привычка. Палуба должна звучать определённым образом. Глухо, плотно, без дребезжания. Если дребезжит — значит, чтото разболталось. Сегодня звучала правильно.

Он обошёл палубу. Медленно, методично, по кругу — с носа на корму, по левому борту, потом по правому. Тридцать лет. Тридцать лет он делал это каждое утро перед рейсом. И каждое утро находил чтото — мелочь, ерунду, но находил. Потому что море не прощает мелочей. Море прощает только то, что ты сам нашёл и сам починил. Остальное — не прощает.

Траловые сети — сложенные в носовом трюме, сухие, спрессованные, пахнущие солью и рыбой. Том опустился на корточки, разворотил край сети, проверил ячеи. Мелкие, ровные, узлы тугие. Поплавки — на месте, не треснутые, не мятые. Грузила — на месте, тяжёлые, свинцовые, тёмные. Хорошо.

Лебёдка — посередине палубы, мощная, грязная. Том провёл рукой по тросу, нащупал каждое звено. Тёплый — от вчерашнего солнца? Нет, в тумане солнца не было. Просто — металл. Трос был новый — Эрик заменил его в прошлом рейсе, толстый, блестящий маслом. Том одобрительно хмыкнул. Эрик — единственный человек на борту, которому Том никогда не говорил «молодец». Не потому, что не ценил. Потому что Эрику не нужно было «молодец». Эрику нужно было, чтобы трос был новый, двигатель работал, а помпа не текла. Вот и всё. Хвали его, не хвали — он будет делать. Как часы. Как двигатель, который он чинил.

Клюзы — отверстия в борту, через которые проходит трос. Том зачистил их в прошлый раз, но проверил снова. Провёл пальцем по краю — гладко, без заусенцев. Заусенец на клюзе — и трос перетрётся за рейс. Заусенец на клюзе — и рейс кончится раньше, чем планировал.

Крепления — болты, гайки, скобы. Том достал из ящика с инструментами гаечный ключ, проверил каждое. Два подтянуть, один заменить. Руки делали это сами — без мыслей, без раздумий, как дыхание. Гайка — щёлк, щёлк, туже. Ещё — щёлк. Готово. Следующий. Скоба — разболталась, заменить. Том полез в ящик, нашёл такую же, поставил, закрутил. Руки — большие, загрубевшие, со шрамами и мозолями, — двигались с точностью хирурга. Не быстро — точно. Торопиться на палубе нельзя. Торопиться на палубе — это падать за борт, это ронять пальцы в лебёдку, это резать руки тросом. Том не торопился никогда.

Он поднялся, вытер руки о тряпку, заткнутую за пояс. Оглядел палубу — с кормы. Палуба — чистая, снасти — уложены, лебёдка — на месте, трос — новый, клюзы — чистые, крепления — затянуты.

Нормально. Сойдёт.

Не идеально. «Идеально» — это новый траулер, шестьдесят метров, гидравлика, автопилот, компьютеры, каюты с душем. «Идеально» — это не «Марлин». «Марлин» — это нормально. «Марлин» — это сойдёт. Тридцать лет — и каждый раз сойдёт. Пока.

Том поднялся в рубку.

Рубка «Марлина» — маленькая, тесная, как гардеробная. Штурвал — справа, массивный, деревянный, с потёртыми ручками, которые блестели там, где ладони Тома тёрли их тридцать лет. Приборная панель — перед штурвалом, старая, с аналоговыми стрелками, которые Эрик чинил каждый рейс и которые каждый рейс ломались снова. Эхолот — маленький зелёный экран, мигающий точками. Радар — круг, по которому ползла линия, рисуя берег и суда. Радиостанция — на стене, настроенная на канал береговой охраны.

Том сел в капитанское кресло — кожаное, потрескавшееся, продавленное под его весом. Кресло помнило его. Каждую рыбалку, каждый рейс, каждую ночь, когда он сидел в нём и смотрел в темноту, и вёл судно сквозь шторм, и руки — на штурвале, и глаза — вперёд, и всё тело — напряжено, как струна, и только руки на штурвале — спокойные, ровные, потому что руки знают, а тело боится.

Он положил руки на штурвал. Холодный. Дерево впитало холод ночи, и Том почувствовал его ладонями — привычный, знакомый холод, который означал: всё настоящее, всё тут, пора.

Он посмотрел на барометр. Стрелка стояла на 1013 — ровно, спокойно, без изломов. Давление нормальное. Хорошо. Он посмотрел на термометр — плюс четыре. Нормально для октября. Посмотрел на часы — пять тридцать. До завтрашнего отхода — почти сутки. Время есть. Ещё успеется.

Том включил радио. Шорох, треск, и — голос. Бергенское радио передавало прогноз погоды: Норвежское море, северная часть, ветер югозападный, пятьсемь метров в секунду, волна полторадва метра, видимость — умеренная. К вечеру завтра — ухудшение, ветер с севера, до пятнадцати метров. Штормовое предупреждение для районов к северу от 65й параллели.

Том выключил радио. Прогноз — прогнозом. Море — морем. Он видел прогнозы, которые врали. И видел прогнозы, которые были точны до капли. Разница в том, что заранее не знаешь, какой прогноз сбудется, а какой нет. Поэтому — слушаешь, но не веришь. Готовишься — но не надеешься.

Он сидел в рубке, смотрел сквозь запылённое стекло на туман и думал.

Думал о рейсе. Последний перед зимним сезоном. Если повезёт — четыре дня, может, пять. Два трала, может, три. Если набрать полный трюм — тонн сорок — это триста двадцать тысяч крон. Минус топливо, минус зарплата, минус налоги, минус ремонт — останется тысяч восемьдесят. Восемьдесят тысяч на зиму. Не хватает.

Нужно два трала как минимум. А лучше — три. Но три — это лишний день, лишнее топливо, лишний риск. Топливо — шестнадцать крон за литр, полный бак — три тысячи литров. Сорок восемь тысяч крон только на топливо. Раньше было тридцать. Раньше — вообще двадцать. Раньше — лучше. Раньше всё было лучше, кроме здоровья и «Марлина».

«Марлин» держится — но как? Эрик говорит: двигатель — ещё сезон, может, два. Обшивка — тонкая, коррозия, два листа нужно менять. Лебёдка работает, но гидравлика подтекает. Трос — новый, а вот клюзы — износ. Эрик составил список — на четверть миллиона крон. У Тома нет четверти миллиона. У Тома есть восемьдесят тысяч. Если повезёт.

Если нет — не будет и этого.

Он подумал об Эрике. Эрику нужно дать премию, иначе уйдёт. А без Эрика «Марлин» — груда железа. Не судно, а металлолом. Эрик — это не механик. Эрик — это сердце. Сердце, которое чинит другое сердце — дизель, шестнадцатицилиндровый, который без Эрика давно бы сдох. Эрик и двигатель — они как старая пара, которая живёт вместе так долго, что уже не понимает, где кончается один и начинается другой. Эрик слышит двигатель во сне. Двигатель слушается Эрика наяву. Разлучить — и оба заглохнут.

Восемьдесят тысяч. Минус премия Эрику — десять. Минус долг за топливо — двадцать. Остаётся пятьдесят. Пятьдесят тысяч на зиму. Это — если повезёт. Если набрать полный трюм. Если не будет шторма. Если «Марлин» дотянет.

Если, если, если.

Том не любил это слово. «Если» — это не слово, это дыра. Дыра, в которую проваливаются планы. Том не планировал — он выходил в море, ловил рыбу, возвращался. Каждый раз. Тридцать лет. Без «если». Просто — выходил. Просто — возвращался.

Но сегодня — чтото другое. Чтото, чего он не мог поймать, как рыбу, которая срывается с крючка. Не тревога — Том не тревожился, это было не в его природе. Не страх — он не боялся, он забыл, как это. Чтото лёгкое. Как запах, который ты чувствуешь, но не можешь определить. Как звук, который ты слышишь, но не можешь найти. Как тень на периферии зрения, которая исчезает, когда ты поворачиваешь голову.