Лина Вэй – Смертельный улов (страница 8)

Он встал, оделся — быстро, без суеты. Майка, рубашка, свитер, комбинезон — серый, промасленный, с карманами, в которых всегда были инструменты. Нож — в кармане. Фонарик — в кармане. Изолента — в кармане. Эрик без изоленты — как хирург без скальпеля. Изолента решала девяносто процентов проблем в машинном отделении. Остальные десять — проволока.

Он спустился в машинное отделение. Здесь — его мир.

Двигатель — дизель, шестнадцатицилиндровый, громоздкий, как шкаф, гудящий даже в покое, потому что в нём всегда что-то работало: насосы, вентиляторы, трубки. Топливная система — паутина трубок, фильтров, клапанов. Помпа — старая, капризная, с характером. Охлаждение — забортная вода, через кингстоны — клапаны в днище, которые Эрик проверял каждый раз, потому что если кингстон потечёт, судно утонет, и это не метафора.

Эрик положил руку на двигатель. Металл — холодный, маслянистый. Он провёл ладонью по блоку, по головкам цилиндров, по топливному насосу — медленно, как слепой читает Брайль. Искал — что? Он сам не знал. Трещину. Люфт. Течь. Что-то, что не на месте. Что-то, что подскажет: вот тут — проблема. Тут — скоро будет. Тут — держится, пока.

Двигатель молчал. Но Эрик знал: утром, когда Том даст команду, он заведётся. Он всегда заводился. Эрик за этим следил.

Эрик открыл панель управления, проверил уровень масла — норма. Уровень охлаждающей жидкости — норма. Давление топлива — норма. Он записал в журнал — тетрадь в клетку, потрёпанную, с цветными закладками: «Утро. Проверка. Всё в норме. Двигатель готов. Эрик».

Он закрыл журнал, положил на место. Посмотрел вокруг — на трубы, на вентили, на гайки, на провода. На свой мир. Маленький, тесный, пахнущий маслом и дизелем, гудящий и молчащий одновременно. Здесь, внизу, он был нужен. Здесь без него ничего не работало. Здесь он был богом. Маленьким, тихим, с кривым пальцем и скотчем на очках — но богом.

Он кивнул двигателю — как коллеге — и поднялся на палубу.

Питер проснулся в шесть и сразу заулыбался.

Не потому, что утро хорошее — утро было паршивое, туман, холод, сырость. Просто Питер не умел не улыбаться. Это было как дыхание — автоматическое, неконтролируемое. Он улыбался, когда было хорошо. Улыбался, когда было плохо. Улыбался, когда было страшно. Особенно — когда было страшно.

Питер — двадцать четыре, рыжий, веснушчатый, с вечно растрёпанными волосами и глазами, которые блестели, как будто он знал какой-то секрет, которого не знал никто. Худой, жилистый, быстрый — в движениях, в словах, в мыслях. Он говорил так, как ел, — быстро, много, с удовольствием, и иногда — невпопад.

Он вылез из каюты, потянулся — хрустнуло в плечах, — и тут же:

— Ну что, утро доброе? Кто живой?

Бруно на палубе, проверял снасти:

— Тише ты. Не все ещё проснулись.

— Бруно, да кто тут спит в такой день? — Питер сел рядом, достал свою гитару — маленькую, потёртую, с порванной струной. — Я, между прочим, вчера три часа струну искал в городе. В Стейнхьере. Три часа. Знаете, сколько магазинов в Стейнхьере? Два. Один закрыт, во втором — струны нет. Пришлось у соседа брать. У соседа!

— И взял? — Бруно не отрывался от работы.

— Взял. Две кроны отдал. Он хотел три, я сторговал. Торговался, как на восточном базаре. Чуть не подрался.

— Питер, — Бруно покачал головой, — ты серьёзно?

— Две кроны — это две кроны, Бруно. Принцип.

Бруно не ответил. Питер знал: Бруно не осуждает, просто не понимает. Для Бруно две кроны — это монета, которую ты не поднимаешь с земли. Для Питера — это шутка, это игра, это повод рассказать историю. А история — это всё.

— Слушай, — сказал Питер, — анекдот помнишь? Про моряка и русалку?

— Нет.

— Ну, слушай. Плыл моряк в море. Неделю, две, месяц. Скука. И вот — русалка. Выныривает, красивая, хвост, всё такое. Моряк смотрит, русалка смотрит. Она говорит: «Ну что, моряк, хочешь со мной?» Моряк думает, чешет затылок: «А как? У тебя ж… хвост». Русалка вздыхает: «Ну, если ты только об этом думаешь…» Моряк: «А ты о чём думала?» Русалка: «Я думала, ты поговорить хочешь». Моряк: «С кем?!»

Бруно не засмеялся. Но уголок рта дёрнулся — еле заметно. У Питера это считалось за успех.

— Бруно, ты сегодня тёплый. Улыбнулся — почти. Запишу в дневник: «Бруно улыбнулся анекдоту. Больше не будет до конца рейса».

— Меньше болтай, больше работай, — сказал Бруно, но без злости. Без тепла тоже. Просто — факт.

— Работать? — Питер вскочил. — Да я готов! Где сеть? Где трос? Давай, покажите мне рыбу, я ей покажу, кто тут главный!

— Сначала кофе, — сказал Карл, появляясь из камбуза.

Карл появился, как всегда, — из ниоткуда. Один звук — шлёпанье тапок по металлу — и вот он. Тучный, краснолицый, в белом фартуке, который не скрывал, а подчёркивал живот. Волосы — короткие, седые, торчали во все стороны, как будто он спал и не причесался. Глаза — маленькие, цепкие, всё замечающие, ничего не упускающие. Карл — сорок четыре, из которых двадцать в море, и все двадцать — на камбузе. Он не ловил рыбу, не ставил сети, не тянул трос. Он кормил. И кормил так, что слухи о его рагу выходили за пределы Стейнхьера.

— Кофе, — сказал Карл, — готов. Чёрный, как душа нашего капитана, крепкий, как голос нашего механика, горячий, как… — он запнулся, — как надежда, что в этом рейсе меня не стошнит.

— Опять? — Питер поднял бровь.

— Опять. Всегда. Первый день — меня качает. Всегда. Двадцать лет — и каждый раз первый день. Как первый раз.

— Карл, ты же не выходишь на палубу. Ты на камбузе. Какая качка?

— Качка, Питер, — это не снаружи. Качка — изнутри. Я чувствую, как судно качается, и меня качает. Даже если я стою на твёрдом полу. Даже если я держусь за стену. Мой желудок — отдельное существо, и оно знает, что мы в море, и оно не согласно.

— Мы ещё в порту, — напомнил Питер.

— Мой желудок — уже в море. Он — впереди. Он — авангард. Он чувствует качку, которой ещё нет. Вот какой у меня желудок — талантливый.

— И как ты готовишь?

— Страдая, — Карл ответил просто. — Готовка — это страдание, Питер. Искусство — это страдание. Хорошая еда — это страдание повара, переложенное в кастрюлю.

— Глубоко, — кивнул Питер.

— Я не глубоко. Я — реально. Сегодня обед: рыбацкое рагу. Треска, картошка, сливки, укроп, лук, перец. Всё свежее, всё норвежское. И всё это я буду готовить, стоя на наклонном полу, держась одной рукой за плиту, а другой — за кастрюлю, и меня будет тошнить, и я буду ругаться, и я буду готовить. Потому что если я не накормлю — вы все умрёте.

— Мы умрём от голода? — Питер засмеялся.

— Вы умрёте от тоски, — Карл поправил. — Плохая еда — тоска. Хорошая еда — жизнь. Я даю вам жизнь. А вы?

— Мы ловим рыбу, — Питер подмигнул.

— Вот и ловите. А я — страдаю.

Карл развернулся и ушёл на камбуз. Пауза. Потом — из-за двери:

— Кофе на камбузе! Кто не выпьет — без обеда!

Бруно встал, отложил снасти.

— Пошёл кофе пить. И ты иди. С гитарой потом.

— Бруно, гитара — это…

— Потом.

Питер вздохнул, но пошёл.

Ларс проснулся в шесть тридцать.

Не по будильнику — по привычке. Организм Ларса был точнее швейцарских часов, и Ларс ему доверял. Тридцать лет — и ни разу не опоздал. Ни на вахту, ни на ужин, ни на работу. Ингрид говорила: «Ты как поезд. По расписанию». Ларс отвечал: «Поезда опаздывают. Я — нет».

Он лежал на койке и слушал. Питер — наверху, с гитарой, болтает. Бруно — на палубе, проверяет снасти. Карл — на камбузе, гремит посудой. Знакомые звуки. Правильные звуки. Звуки судна, которое оживает.

Ларс — сорок один, высокий, широкоплечий, с лицом, которое в покое выглядело суровым, а в улыбке — добрым. Но улыбался он редко. Не потому, что не хотел — потому, что повода не было. Ларс был из тех людей, которые улыбаются, когда всё хорошо, и хмурятся, когда всё плохо. Ни то, ни другое — у него было лицо нейтральное, спокойное, надёжное. Лицо человека, на которого можно опереться.

Жена — Ингрид. Сыновья-близнецы — Магнус и Олаф, по одиннадцать лет. Ларс думал о них каждый день. Звонил перед рейсом, всегда. Вчера позвонил в шесть — они ещё спали. Ингрид ответила: «Они спят. Им всё ещё не верится, что ты уезжаешь». Ларс: «Я тоже не верю». Ингрид: «Ты вернёшься». Ларс: «Всегда возвращаюсь». Ингрид: «Звонок — каждый день». Ларс: «Всегда». Он повесил трубку. Посидел минуту. Потом встал, оделся, поехал в порт.

Он встал, оделся — быстро, без суеты. Майка, свитер, рабочий комбинезон — синий, с карманами. Ботинки — тяжёлые, на шнуровке. Телефон — старый, с кнопками, без интернета — в карман. Ларс не любил смартфоны. Не из принципа — просто не видел смысла. Зачем ему интернет в море? В море — море. На берегу — берег. Всё просто.

Первое дело на борту — груз. Ларс спустился в трюм, осмотрел. Ящики со льдом — Лукас вчера таскал, и Ларс отметил: парень работает аккуратно, не торопится, не роняет. Лёд — правильный, сухой, белый. Ящики — чистые. Трюм — чистый, без запаха (Эрик вымыл после прошлого рейса). Ларс проверил крепления: ящики стояли ровно, стопки — по три, переложенные досками. Нормально.

Он поднялся на палубу, проверил сети. Трал — сложен, связан, уложен. Поплавки — Ларс считал сам, пересчитал: все на месте. Грузила — все на месте. Сеть — без дыр, без потёртостей, свежая после ремонта. Ларс провёл рукой по ячеям — мелкие, ровные, узлы тугие. Хорошо.