Лина Вэй – Смертельный улов (страница 9)

Он подошёл к лебёдке. Гидравлика — подтекает. Еле заметно: капля за минуту. Ларс вытер пальцы, понюхал. Масло. Гидравлическое. Негусто, но течёт. Он посмотрел — откуда. Шланг, соединение, хомут. Хомут ослаб. Ларс достал из кармана отвёртку, подтянул. Капля замедлилась. Не остановилась, но замедлилась. Он отметил в голове: сказать Эрику. Эрик скажет: «Знаю». Эрик всегда знал. Но Ларс говорил, потому что так — правильно. Боцман не молчит, боцман докладывает.

Том был в рубке. Ларс поднялся.

— Доброе утро, капитан.

— Утро. Трал проверил?

— Проверил. Сеть в порядке, поплавки заменил, два коннектора подкрутил. Грузила все на месте.

— Лебёдка?

— Эрик сказал — гидравлика держит. Пока.

— Пока — это хорошо, — Том усмехнулся. — Пока — это всё, что нам нужно.

Ларс кивнул. Пауза. Он хотел сказать что-то, но не сказал. Том это заметил.

— Что?

— Ничего. Всё в порядке.

— Ларс, — Том посмотрел на него, — я вижу, что ты хочешь сказать. Говори.

— Я хочу сказать: ты как? Нормально?

— Нормально.

— Точно?

— Ларс, я в порядке. Готов?

— Готов.

— Тогда готовим.

Ларс кивнул и спустился. Он знал Тома — четырнадцать лет вместе. Знал, когда Том молчит, потому что нечего сказать, и когда молчит, потому что есть что, но не хочет. Сегодня — второе. Ларс чувствовал это. Как Эрик чувствовал двигатель — не ушами, а чем-то другим, чем-то, чему нет названия.

Но Ларс не спрашивал дважды. Не его это — давить. Его — рядом. Рядом и готовый. Так было, так будет.

Микаэль проснулся в семь, не сразу.

Он вообще не любил вставать — не потому, что ленивый, а потому, что сны были интереснее. Во сне Микаэль был капитаном. Не «Марлина» — нового судна, шестьдесят метров, белого, с вертолётной площадкой и спутниковой связью. Во сне он стоял на мостике и смотрел на океан, и океан был его. А потом просыпался — и был помощником на старом рыжем «Марлине», с аналоговыми приборами и текущей гидравликой. Разница.

Микаэль — двадцать семь, стройный, темноволосый, с лицом, которое выглядело моложе, чем было, и это его раздражало. Он хотел выглядеть старше — серьёзнее, опытнее, солиднее. Для этого носил очки — не для зрения, а для вида. Тонкие, прямоугольные, без диоптрий. Карл однажды спросил: «У тебя минус или плюс?» Микаэль: «Ничего. Это для образа». Карл: «Для образа? Ты в море идёшь, а не на собеседование». Микаэль: «Всё серьёзно, Карл. Всегда».

Он поднялся в рубку с ноутбуком и чашкой кофе из того кафе на углу, которое одно в Стейнхьере варило кофе, а не варево. Ноутбук — на стол, открыть, загрузить. Метеостанция — сайт метеоинститута, прогноз, карты давления, карты ветра, карты волны. Микаэль работал с данными, как Эрик с двигателем, — руками, по опыту, но с инструментом. Инструмент Микаэля — цифры. Он верил в цифры. Не слепо — он знал, что прогноз врёт, но врал, по его мнению, потому что данные были неполными, а не потому что цифры не работают. Дай ему больше данных — и он даст точный ответ.

— Капитан, — сказал Микаэль, — я смотрю прогноз. Обновление в шесть утра. Давление — 1013, ровно. Ветер — юго-запад, пять-семь. Волна — полтора. К вечеру — ветер с севера, до пятнадцати. Шторм на севере, к западу от нас.

— Я слышал, — Том не отрывал глаз от палубы, где Питер изображал из себя что-то с гитарой.

— Я проложил маршрут. До банок Фроя — девять часов хода, средний расход — двенадцать узлов. Топлива хватит на четыре дня работы и обратный путь. Если идём два трала — пятнадцать часов работы, если три — двадцать два. Рекомендую два, с запасом на погоду.

— Если два не хватит — пойдём третий.

— Третий — это запас. Если давление упадёт быстрее — третий будет рискованный.

— Микаэль, я ценю твой расчёт. Но решаю я.

— Я знаю, — Микаэль кивнул. — Я считаю, а вы решаете. Так и должно быть.

Том посмотрел на него. Молодой. Умный. Прав. Но Том — капитан, и это не потому, что он умнее, а потому, что он отвечает. Микаэль считает, но если цифры врут, тонет не Микаэль. Тонет Том. И все остальные. Эта разница — между расчётом и ответственностью — и есть то, что делает капитана капитаном.

Микаэль это знал. Знал и уважал. Но всё равно — считал.

Ян проснулся в семь пятнадцать и первое, что сделал, — проверил обереги.

Это был ритуал — ежедневный, обязательный, как умывание. Ян сел на койке, достал из-под свитера кожаный мешочек на шнурке. Мешочек был старый — старше Яна, старше его отца, старше, может, деда. Внутри — обереги: камень с отверстием — «куриный бог», найденный на берегу, означающий защиту; клык — медвежий, купленный на ярмарке в Тромсё, означающий силу; монета — старая, норвежская, стёртая, означающая… Ян не помнил, что означала монета. Но носил. Потому что оберег.

Он пересчитал. Камень — на месте. Клык — на месте. Монета — на месте. Три. Хорошо. Три — правильное число. Три — это Троица, это три волны, это три дня. Ян любил число три. Не любил число тринадцать. Не любил чёрных кошек, свист на борту, бритьё в день отхода. Не мыл палубу в понедельник. Не смотрел на прибывающее судно — только на отплывающее. Суеверий было много — так много, что запомнить все невозможно, но Ян старался. Это была его вера — не церковная, не книжная, а своя, морская, собранная из обрывков и поверий, как мозаика из осколков.

Ян — тридцать два, крепкий, темноволосый, с лицом, которое было бы красивым, если бы не глаза — тревожные, быстрые, всё время бегающие, как будто искали что-то, что потерялось. На руках — татуировки. Много. Двенадцать. Каждая — на удачу. Последняя — свежая, на предплечье: чёрный кельтский орнамент, переплетение линий, узлов, звериных голов. Кожа ещё красная, припухшая. Ян погладил её — осторожно, как животное. Почесалась. Хорошо. Чешется — значит, заживает. Заживает — значит, работает. Удача — пришла.

Он встал, оделся — быстро, собранно. Ян всегда собирался быстро, потому что медленно — это думать, а думать — это сомневаться, а сомневаться — плохая примета. Особенно перед рейсом.

Ян поднялся на палубу и подошёл к правому борту. Положил ладонь на металл. Холодный, мокрый, шершавый от соли. Он закрыл глаза. Постоял. Потом перекрестился. Не скромно, не быстро, не для вида. По-настоящему. Три пальца — лоб, грудь, правое плечо, левое. И губы шевельнулись, беззвучно, но слова были: «Боже, благослови это судно и всех, кто на нём. Верни нас домой. Аминь».

Он открыл глаза. Убрал руку. И повернулся — а Питер стоял рядом, пил кофе, смотрел.

— Ян, ты каждый раз. Каждый рейс.

— Да.

— И помогает?

— Мы живы?

— Ну да.

— Ну вот.

Питер усмехнулся. Не зло, не насмешливо — по-свойски. Ян не обиделся. Они давно всё выяснили: Питер не верил, Ян верил. Питер шутил, Ян не шутил. Оба работали. Оба на борту. Разница в том, что Питер боялся и шутил, а Ян боялся и молился. Результат — один. Люди разные, страх — один.

— Новая? — Питер кивнул на татуировку, которая выглядывала из-под рукава.

— Да.

— Зачем?

— На удачу.

— Ян, у тебя уже двенадцать татуировок. И каждая — на удачу. Сколько удачи нужно?

— Много, — Ян закатал рукав обратно. — Удачи не бывает много.

Питер покачал головой, но промолчал. Ян — отличный работник. Татуировки — его дело. Если ему помогает — пускай. В море всё, что помогает, — хорошо. Всё, что мешает, — плохо. Татуировки не мешают. Значит — хорошо.

Свен проснулся без слова.

Вообще — без звука. Свен умел просыпаться тихо, как рыбы — без всплеска, без ряби. Просто открыл глаза — и всё. Лежал, смотрел в потолок, слушал. Питер — с гитарой. Бруно — на палубе. Карл — на камбузе. Знакомые звуки. Чужие звуки. Звуки дома, который не дом. Свен лежал и думал об Эмме.

Эмма — шесть лет. Температура вчера — тридцать восемь и пять. Соседка Грета, которая приходит в шесть, когда Свен уходит. Грета — семьдесят три, добрая, но медлительная, и Эмма у неё капризничает, потому что не мама. Мама — в Осло, звонит раз в месяц, если помнит. Свен не ругает, не злится — просто живёт. Воспитывает один. Работает в море. Ждёт денег с рейса, как ждут дождя в засуху.

Перед отъездом вчера он стоял в дверях. Эмма — в кровати, с термометром, с плюшевым котом, который был больше неё. Грета — на кухне, варила кашу, медленно, как всё. Эмма смотрела на Свена — серьёзно, без слёз. Она привыкла. Папа уходит — это нормально. Папа возвращается — это праздник. Между уходом и возвращением — ожидание. Она умела ждать. Шесть лет — и уже умела. Это грустно. Дети не должны уметь ждать.

— Папа, — сказала Эмма, — ты принесёшь рыбу?

— Принесу.

— Большую?

— Большую.

— С зубами?

— С зубами.

— А она не укусит?