Лина Ветлицкая – Под кожей (страница 5)

— Не объявится, — Мира посмотрела в пол.

— Знаю. — Лев, не глядя на нее, направился к двери в подсобку. У порога остановился, взял с полки баночку с зеленой эвкалиптовой мазью и поставил на край стола, поближе к Мире. — На случай, если плечо будет болеть. Иногда новые линии саднят сильнее старых.

Он вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, и в салоне снова стало тихо. Мира покосилась на баночку, та сиротливо замерла на столе — маленькая, из темного стекла, с затертой этикеткой, на которой буквы «Мазь» были написаны от руки. Участок ниже ключицы, будто в ответ на слова Льва Аркадьевича, затрепетал знакомым зудом. Мира поморщилась и приложила к нему ладонь сквозь рубашку. Она знала, что там. Рядом с лошадиной мордой из багряной воспаленной кожи проступают пионовые шипы.

— Странный он сегодня, — заметила Женя, натягивая желтый дождевик.

— У всех бывают философские дни, — Мира тряхнула головой, отгоняя непрошеные выводы.

— У Льва Аркадьевича скорее выдаются редкие дни без философии. — Женя застегнула молнию, подхватила рюкзак. — Ладно. Я домой. Не сиди тут допоздна. И не делай больше никому бесплатных тату, даже если клиент будет самим Джаредом Лето.

— Джареду Лето я бы сделала скидку.

— Десять процентов, не больше. — Женя погрозила пальцем и выскользнула за дверь.

Мира осталась одна и взяла баночку с мазью. Отвинтила крышку, и в ноздри влез резкий, почти обжигающий запах эвкалипта, смешанный с еще какой-то незнакомой горьковатой травой. Так пахло в кабинете у Льва, когда он, по его словам, «проветривал мысли».

Она сморщила нос, закрыла банку и поставила обратно. Потом выключила свет. Лампы погасли с коротким гудением, и салон погрузился в оранжевый полумрак. Мира накинула куртку, проверила, выключен ли автоклав, и вышла, заперев дверь. Улица встретила ее выхлопными газами и приближающимися холодами. Где-то далеко залаяла собака.

Глава 3. Вишневый сад

Мира пошла домой. Плечо саднило все сильнее. В голове крутились слова Льва: «Плохой мастер думает, что может пересечь границу без последствий». Фонарь за спиной моргнул, всего на долю секунды, и тень от ее фигуры на асфальте дернулась не в ту сторону, будто кто-то шел за ней и на мгновение обогнал.

Ночью уснуть не получилось. Сначала лежала в темноте, слушая, как холодильник за стеной включает и выключает компрессор, а на улице щелчками реле моргает светофор. Едва уловимо, если вслушаться. Потом встала, налила воды из-под крана, поморщилась от хлорного душка и выпила залпом.

В голове ровным контуром ложился план. Шипы сработают не сразу, часов десять-двенадцать. Сначала зуд. Потом сны. Потом нестерпимое желание позвонить, признаться, прийти. Не магия в привычном смысле — Мира не верила в заклинания. Скорее, психосоматика, ускоренная тем, что Лев Аркадьевич называл «даром прикосновения». Татуировка становилась триггером. Канал между сознанием и тем, что клиент прятал даже от себя, разрушался быстрее, если правильный символ ложился на правильную кожу.

Она знала, что Игорь сознается. Знала по опыту. И не чувствовала ни жалости, ни злорадства. Только профессиональное удовлетворение хирурга, закончившего сложную операцию.

Или убийцы. Граница была тоньше, чем ей хотелось бы думать.

Новость пришла быстро. Утром Женя скинула в мессенджер ссылку на статью местного новостного портала: «Смотри, твой вчерашний клиент». Заголовок: «Риэлтор три года скрывал вину за ДТП с дочерью». Дальше — сухие строки: пришел сам, написал явку с повинной, дал показания. Дочь три года лежала без сознания, подключенная к аппаратам. Вчера вечером мать подписала согласие на отключение. Девочки больше нет.

Мира прокрутила страницу до комментариев: «Наконец-то справедливость!», «Сдохни, тварь!», «И что, эта падаль сама призналась? Не верю!». Она отложила телефон. Экран потух, а потом засветился снова — Женя прислала смешного кота, но Мира не стала отвечать.

Она сидела на кровати, подобрав под себя ноги, и смотрела в стену. На обоях расплывалось прошлогоднее пятно от протечки — у соседей сверху прорвало трубу. Пятно очертаниями напоминало Италию. Или перевернутого зайца. Мира смотрела на него уже год и все не могла решить.

Что-то внутри было не так, что-то физическое… Сосущая пустота в желудке как после долгого голода. Она машинально провела рукой по предплечью, и роза обожгла пальцы. Голоса не было, но она знала, что он придет. Всегда приходит.

Мира снова дошла до кухни и открыла холодильник. В дверце, прилипнув дном, стояла банка вишневого варенья — тоже прошлогоднего, от Жениной мамы. Этикетка отклеилась с одного края и топорщилась. Мира открутила крышку. Металл скрипнул, в лицо пахнуло холодом.

Ничего.

Она наклонилась ближе, понюхала. Еще раз… Едва уловимый оттенок сахара и ягод. Но сада — мокрой листвы, нагретой земли, пыльцы на пальцах — больше не было.

Мира поставила банку на стол, ложкой зачерпнула варенье и положила в рот. Сладкое. Текстура — сироп и ягодные волокна. Язык чувствовал консистенцию, температуру, вес. Но вкус стертый, блеклый, неопознаваемый.

Мира проглотила густую субстанцию. Ложка звякнула о раковину. Руки тряслись мелкой дрожью, как после долгой работы с машинкой на высоких оборотах — вибрация уходила не сразу. Она прижала ладони к лицу, под веками поплыли розовые пятна.

Мира жмурилась, пытаясь вызвать картинку: теткина дача, тропинка, мама стоит на стремянке в старой папиной рубашке и смеется. Ягоды падают в ведро с упругим стуком, густая теплота раздавленных вишен обволакивает босые ноги. Все это растворялось, уплывало в темноту. Мира помнила, что сад был, помнила мамины руки, но больше их не видела. И вкус вишни тоже пропал.

— Где они? — прошептала Мира. — Где?

И Голос ответил.

«Он получил по заслугам, радость моя. А ты — по счету. Разве не замечательно?»

Мира отдернула руки от лица. Утренний свет заливал кухню, выбеливая стены до рези в глазах. На столе — банка варенья, недопитая вода, надтреснутая сахарница в виде совы.

— Черт бы тебя побрал! — Мира вцепилась в волосы.

Тишина, потом смешок. Сухой, короткий.

«Ты же помогла, а сад все равно уже не вернешь. К чему грустить, милая? Тем более, к тебе гости».

Она уперлась руками о раковину, подышала квадратом, успокаиваясь. Через пару минут в дверь позвонили, и Мира вздрогнула. Долгий, настойчивый звонок.

На лестничной клетке стоял Кузьма, переминаясь с ноги на ногу. Он был в гражданском — старая джинсовая куртка, под ней серая футболка, обтягивающая широкую грудь. Куртка намокла на плечах, и от ткани шел запах уличной пыли, прибитой дождем, и чего-то теплого, домашнего, что Мира не сразу опознала. Пирожки. В его руках покачивался пакет, и от него поднимался тонкий, дрожащий пар, пахнущий дрожжевым тестом, корицей и печеными фруктами.

— Привет, — он протянул Мире пакет. — Мама вчера напекла. Говорит, ты слишком худая.

— Я не худая, — сказала Мира. — Я жилистая. А твоя мама меня ни разу не видела.

— Видела, на фото… — Кузьма покраснел. — Но у мамы все худые. В общем, там с яблоками и вишней. Она всегда кладет два вида, чтобы можно было выбрать.

Мира приняла пакет. Ее пальцы на долю секунды, случайно, коснулись его, но видение не пришло. Дар молчал. Иногда он давал ей передышку, и она не знала, благодарить за это или бояться. Молчание Голоса иногда значило, что он копит силы.

— Передай ей спасибо.

— Передам. — Он оперся на дверной косяк. — Я, вообще-то, не только из-за пирожков.

— Проходи, — сказала она и посторонилась.

Кузьма шагнул через порог, и прихожая сразу съежилась на фоне крупного, широкоплечего мужчины, похожего на медведя, который забрел не в ту берлогу и теперь стесняется своих габаритов. Кузьма наклонился, чтобы расшнуровать ботинки, и Мира заметила, что на правом, рядом с прорехой, торчал узелок нитки — кто-то пытался зашить, но криво.

— Не разувайся, — сказала она. — У меня не убрано.

Он все равно снял обувь и аккуратно поставил у порога носками к выходу.

Кузьма прошел на кухню, и Мира заметила, как он осматривается: быстро, цепко, но без профессиональной оценивающей пристальности. Его взгляд скользнул по старым выцветшим обоям с коричневыми разводами в местах стыков. По покосившейся вешалке в прихожей, на которой сиротливо висела единственная куртка. По трещине на потолке, расходившейся от люстры тонкой извилистой молнией.

— Чай будешь? — спросила Мира.

— Буду. Если можно, без сахара. Мне, похоже, надо худеть.

Мира включила чайник, достала две кружки — одну со сколом, вторую целую. Треснутую поставила себе. Развернула пакет с пирожками и сняла промасленную салфетку: шесть штук, еще теплые, присыпанные сахарной пудрой. Один, с вишней, протек, и на полиэтилене расплылось темно-красное пятно. Она тронула липкость пальцем.

— Про «худеть» мама сказала?

— Неа… Она бывший фельдшер, — Кузьма взял пирожок, надкусил и усмехнулся с набитым ртом. — У нее все вокруг либо недокормленные, либо перекормленные. Нормы не существует. Но я для нее тощий, хотя во мне под сто кило.

Мира улыбнулась.

— Она у тебя боевая.

— Боевая, — согласился Кузьма, но улыбка его стала чуть тише. Он опустил глаза на стол, покрутил пирожок в пальцах. — Пять лет как на пенсии. Сначала еще держалась… Говорила, что наконец-то займется огородом, цветами, внуками. Внуков нет, огород зарос крапивой, и последний год она начала сдавать. Не сильно… Так, по мелочам. То чайник на плиту сухой поставит. То ключи в холодильник положит. То позвонит мне в три ночи и спросит, почему я до сих пор не пришел ужинать, хотя я у нее днем был.