Лина Ветлицкая – Под кожей (страница 4)

— Вы сказали, дочка погибла? — спросила Мира, не отрываясь от работы. Игла выписывала дугу лепестка.

Пауза. Игорь шумно вдохнул носом. Запах пота усилился.

— В аварии. Три года назад. Водитель сбежал.

Он произнес это ровно, заученно. Повторял версию, которую выстроил для следователя, для жены, для самого себя. Три года повторений превратили ложь в историю, историю в факт, а факт — во что-то почти неотличимое от правды. Почти.

— Соболезную, — сказала Мира и на секунду остановила машинку. — Дочку как звали?

Снова пауза.

— Алиса.

Он соврал, и Мира это знала. Она не видела имени девочки в видении, но по тому, как дернулся кадык Игоря, как его пальцы бессознательно, на полсекунды, сжали подлокотник кушетки, поняла, что имя другое. Он не хотел называть настоящее. Настоящее было уликой.

— Красивое имя, — соврала Мира в ответ. — Я сделаю тату бесплатно. В память.

Игорь так резко повернул голову, что игла чуть не соскочила с линии.

— Правда? Почему?

— Потому что некоторые вещи нельзя измерять деньгами, — она говорила спокойно, вытирая лишнюю тушь ватным диском. — Цветы для мертвых должны быть настоящими.

Он не понял второго смысла. Кивнул, и взгляд снова ушел в стену, но Мира заметила, как напряглись его желваки. Ее интонация явно не совпадала с профессиональным ритуалом, но он не стал развивать мысль. Клиенты редко их развивают, они приходят не думать, а получать. Тату, облегчение, прощение, которое никто не давал.

Мира продолжила работу.

Час. Два. Женя принесла чай в кружке с надписью: «Работа не волк, волк — это я». Кружка пахла средством для мытья посуды. Мира сделала глоток, не чувствуя вкуса.

Пион на предплечье Игоря обретал плоть. Лепестки слоились, сердцевина темнела переходами от серого к черному. Она начала дорисовывать деталь, которой не было в эскизе. Тонкие шипы. Почти незаметные, спрятанные в тени нижних лепестков. Маленькие, злые, заостренные к центру цветка, будто он защищается. Рука двигалась сама — Мира знала, что делает. Каждый шип становился меткой, символом, уколом совести, что прорастет под его кожей и распустится ядовитым соцветием.

— Больно? — спросила она, заметив, что Игорь сжал зубы.

— Терпимо, — выдавил он, втянув воздух тонкой плоской струйкой.

— Потерпите, скоро станет полегче, — соврала Мира.

Она закончила на исходе третьего часа. Вытерла тату, нанесла заживляющую мазь — та пахла пантенолом и отдавала холодком на кончиках пальцев. Наложила пленку. Латекс перчаток неприятно скрипнул, когда она их снимала.

— Готово. Заживет через пару недель. Пленку не снимайте до вечера. Потом обрабатывайте пантенолом. — Она протянула тюбик. Их пальцы снова встретились на мгновение, но видения не было. Дар срабатывал только при первом касании, и Мира была этому рада. Второй раз смотреть на эту историю она бы не выдержала.

Он встал, размял плечи, посмотрел на руку. Пион поглядел в ответ — яркий, детальный, живой.

— Спасибо, — сказал Игорь. — Правда. Я… — запнулся. — Я позже занесу деньги. Или сейчас? Подождите.

— Бесплатно, — напомнила Мира. — В память.

Он кивнул, не глядя в глаза. Забрал пальто. Шерсть шуршала, пока он всовывал руки в рукава. На пороге обернулся.

— Вы не представляете, как это важно. Она бы оценила…

— Возможно, — сказала Мира. — Если бы увидела.

Игорь вышел, музыка ветра проводила его презрительным переливом. Запах одеколона еще висел в воздухе, смешавшись с нагретой смазкой от тату-машинки. Женя подошла к стойке, уперлась локтями и посмотрела на Миру долгим взглядом.

— Бесплатно? Ему? Ты серьезно? У него «Мерседес» за дверью, между прочим. Свежая Ешка.

— Угу.

— И что, у него денег нет? Или ты из альтруизма?

— Из вредности, — ответила Мира и пошла зачищать рабочее место.

— Вредность, — крикнула Женя вдогонку, — это когда ты кладешь на кусок сахара меньше, чем просят. А это... — она махнула рукой в сторону двери. — Я не против благотворительности, но у нас аренда.

— Аренду платит Лев Аркадьевич.

— Вот именно. И он спросит, почему выручка на три тысячи меньше.

Мира вернулась, собрала со стола неудачные зарисовки, порвала стопку на четыре части и бросила в ведро. Они приземлились поверх салфеток, испачканных сукровицей и остатками пигмента.

— Я скажу ему, что клиент не заплатил, — она потерла лоб и подтянула на место лямку майки под фланелевой рубашкой.

— И он спросит почему, — Женя постучала ручкой по столу.

— А я скажу, что он мне не понравился.

Женя фыркнула, но спорить не стала — то ли устала, то ли поняла, что Мира все равно не скажет правды. Она отвернулась к ресепшену, поправила планшет, и в этот момент ее локоть задел подставку с визитками. Пластиковый держатель покачнулся, и визитки веером рассыпались по стойке. Глянцевая бумага зашуршала, как крылья неловкой птицы.

— Твою мать, — вздохнула Женя и принялась собирать.

Мира отошла к раковине, открыла кран. Вода ударила в фаянс, и пар от горячей струи осел на кране тонкой пленкой. Она намылила руки мылом без отдушек и терла дольше, чем требовалось. В ноздри ударило щелочью и чем-то больничным. Под ногтями все еще оставался черный пигмент, он вымывался плохо, забиваясь в микротрещины кожи.

— Я слышал, как эта штука звенела, — кивнул Лев Андреевич на музыку ветра, выйдя из подсобки, и голос прокатился по пустому салону глуховатым эхом. — Клиент ушел?

— Не штука, а амулет для привлечения удачи и гармонизации пространства, — обиженно отозвалась Женя, не отрываясь от визиток. Она принесла ее на прошлой неделе и полчаса крепила на дверную раму. — Ушел. И не заплатил.

— Вот как. — Лев остановился у стойки и посмотрел на Женю, потом перевел взгляд на Миру. Его глаза, темные и глубоко посаженные, изучали ее лицо. — Почему?

— Потому что я так решила, — сказала Мира, закрывая кран.

Лев ничего не ответил. Он подошел к кушетке, на которой десять минут назад сидел Игорь, провел по подголовнику и потер пальцы друг о друга, будто стирая невидимый след.

— Игорь, — произнес он задумчиво. — Тот, что ли, с пионом? Женя показывала эскиз. Хорошая работа. Цветок для погибшей дочери, кажется?

— Да, — кивнула Мира.

— А дочь-то правда погибла?

Вопрос повис в воздухе, и Женя замерла с визиткой в руке. Мира вытирала руки полотенцем и не оборачивалась.

— Еще жива, — ответила она наконец. — Была во всяком случае, когда я делала тату. В коме. Мать должна была отключить ее от аппаратов.

— Ты откуда знаешь? — Женя вытаращила густо подведенные глаза. — Он же не говорил…

— Говорил, когда ты в туалет выходила, — в который раз за день соврала Мира.

Лев медленно кивнул, будто получил подтверждение чему-то. Подошел к окну, отдернул жалюзи. За сеткой кружилась пыль, стекло дребезжало от проезжающих машин.

— Иногда татуировка больше, чем просто рисунок, — сказал Лев, не оборачиваясь. — Иногда она меняет изнутри. Татуировка — это ведь своего рода договор. Между человеком и его прошлым, между ним и его кожей, между тем, кем он был, и тем, кем решил стать. Он отдает частицу плоти и получает символ. Но он должен подписать такой договор, Мира, дать свое согласие. А если сделать это за него, он будет носить клеймо на себе, не зная условий. А когда узнает — будет поздно. Чернила впитались, игла оставила след. И он пойдет по жизни с чужой подписью на своей коже и будет гадать: что теперь за нее должен? Ты веришь в это, Мира?

— Я верю в то, что вижу, — она настороженно посмотрела на его затылок.

— А что ты видишь?

Мира помолчала. Полотенце в ее руках смялось, и она бросила его в корзину для белья. Та стояла у стены, пованивая застарелым стиральным порошком.

— Я вижу кожу, — наконец сказала она. — Эпидермис, дерму, жировой слой. Вижу, как ложится пигмент. Вижу, где будет рубец, если не ухаживать. Все остальное — не мое дело.

Лев повернулся и скептически посмотрел на нее. Мира спрятала глаза. Ее тайна висела между ними тучным облаком уже несколько лет. Она понимала, что Лев знает. Но он никогда не задавал прямых вопросов, не приглашал к откровенности, не требовал признаний. Только изредка заводил между делом философские разговоры, вроде бы в сторону, вроде бы ни о чем, и они ложились ровно в самую суть.

— Кожа — это граница, — повернулся к ней Лев. — Между тем, что внутри, и тем, что снаружи. Хороший мастер знает, что можно пересечь эту границу. А плохой думает, что может сделать это без последствий. — Он замолчал, посмотрел на свои руки, а когда поднял взгляд, его глаза наполнились такой тоской, что Мире стало почти физически больно за него. — Мир не прощает бесплатных чудес. Если ты отводишь от человека беду, ему предназначенную, она падает на другого. Если без спроса исцеляешь чужой шрам — он появляется у тебя. Так устроено равновесие: ничто не исчезает, ничто не возникает из пустоты. И вопрос не в том, платить или нет. Вопрос в том, готов ли ты увидеть счет. Готов ли ты узнать, что цена спасения — это часть тебя самого.

— Вы о чем? — спросила Женя. Она уже собрала визитки и теперь смотрела на них обоих с легкой тревогой.

— О профессиональной этике, — ответил Лев, и голос его снова стал обычным, будничным. — Мира, закрой смену. Завтра у тебя два клиента, не считая того, кому ты переделываешь эскиз. И да, — он помолчал, — если Игорь вдруг объявится снова, отправляй его ко мне.