Лина Ветлицкая – Под кожей (страница 3)

— Разумеется, отвечу, — Женя промокнула щеку и критически осмотрела себя в зеркало. Розовые волосы торчали в разные стороны, но ей шло. — Потому что у него «Лексус».

— Веский довод.

— Часто единственный, который имеет значение, — Женя игриво задрала левую бровь и рассмеялась.

Из подсобки вышел Лев Аркадьевич в неизменной мелко-клетчатой рубашке и холщовом фартуке, который носил только когда возился с химией. Борода его сегодня казалась серее обычного, и от этого лицо выглядело уставшим. Он прошел к шкафчику, расправил на стойке новый прайс и поправил бюст Гиппократа — наушники опять съехали набекрень после вчерашней уборки.

— Женя, убери лаки со стойки, — сказал он, кивнув на батарею разноцветных пузырьков возле старинного дискового телефона. — Клиенты не должны думать, что тут маникюрный салон.

— Клиенты думают, что тут музей, — ехидно парировала Женя, но лак убрала. — Кузьма вчера так и сказал.

— Что-то при мне Кузьма такого не говорил ни разу.

— Исключительно из чувства трусливой благодарности. Скажи он такое, вы, Лев Аркадьевич, его своей тряпкой для полироли прямо по погонам отлупите. И плакали его «профессиональные консультации по нательным рисункам». — Женя взбила челку и лукаво покосилась на Миру. — А вообще, он давно сюда не за консультациями ходит…

Мира закатила глаза. А Лев Аркадьевич хмыкнул в бороду и посмотрел на нее долгим, оценивающим взглядом, каким смотрел каждое утро, и чуть заметно кивнул. То ли поздоровался, то ли проверил, что она еще здесь. Мира давно к такому привыкла.

Дверь салона открылась, сопровождаемая трелью металлических трубочек. Мира бросила взгляд на часы: без пяти минут одиннадцать. Клиент пришел раньше, а такое случалось редко. Чаще опаздывали, путали дни или вовсе забывали, что записаны. Женя тут же выпрямилась, стянула с шеи наушники, и ее лицо приобрело профессионально-приветливое выражение, которое Мира называла «режим работника месяца».

На пороге стоял мужчина лет сорока. Высокий, в дорогом, но измятом пальто верблюжьего цвета. Из ворота выглядывала рубашка-поло с расстегнутой верхней пуговицей. Запах, который он принес с собой, раскололся в теплом воздухе: дорогой удовый одеколон, мятный освежитель для рта, застарелый табак и что-то еще, похожее на мокрую офисную бумагу.

— Игорь? — уточнила Женя, сверяясь с планшетом. — Вы на одиннадцать. Пион?

— Да. — ответил мужчина. — На левом предплечье. Я отправлял картинку.

Женя заблокировала планшет. Он перезванивал трижды, говорил, что очень важно, чтобы цветок был точь-в-точь.

— Дочка любила пионы, — добавил Игорь и улыбнулся. Улыбка получилась быстрой, профессиональной, отработанной.

— Садитесь пока, — Мира указала на кожаный диван под лампой с зеленым абажуром, какими освещали банковские конторы в начале века. — Я подготовлю эскиз.

Она ушла к рабочему столу, чувствуя, как взгляд Игоря прошелся по ее спине с беглым мужским интересом. Мира включила лампу — та загудела, разгораясь, и вылила на стол холодный белый свет. Она еще раз открыла его сообщение: бледно-розовый пион, почти прозрачный по краям. Цветок напомнил ей кремовую розу на торте, но она не могла вспомнить, на каком именно торте и кто его держал в руках. Провалы давно не настораживали, привыкла. Ее память напоминала журнал с купонами американской домохозяйки, из которого аккуратно вырезали страницы, а номера оставшихся перепутали.

Она доработала рисунок на кальке, убрала лишние тени — клиенты редко понимали, что на коже тени от пигмента ведут себя иначе, чем на бумаге. Пальцы работали сами: нажать на стилус, провести, растушевать, обвести. Монотонность успокаивала. Лев ушел к себе, автоклав окончательно затих, слышалось только дыхание Игоря и мягкий стук Жениных ногтей по экрану.

— Готово, — сказала Мира через десять минут. — Проходите.

Игорь поднялся с диванчика, и кожа под ним скрипнула, выдохнув воздух из продавленных пор. Он снял пальто, аккуратно повесил на вешалку у входа, и Мира заметила, что рубашка у него подмышками влажная, хотя в салоне было прохладно. К запаху табака примешался легкий шлейф пота, заметный, если подойти близко.

— Садитесь. Руку на подлокотник.

Он повиновался. Предплечье легло на кушетку — чистая кожа, ни одной татуировки. Мира натянула перчатки, латекс хлопнул по запястью сухим щелчком. Она протерла руку спиртовой салфеткой. Кожа Игоря пошла мурашками от холода, волоски встали дыбом, но сам он не шелохнулся.

— Не страшно? — спросила Мира, поднося машинку. Вопрос был ритуальным, она часто задавала его новым клиентам.

— Уже давно не страшно, — ответил он и снова улыбнулся деловой улыбкой. — Страшно было, когда дочка… — осекся.

Она приложила трафарет, и мир сорвался с резьбы. Как же она устала… Касание чужой кожи — и реальность ломается, засвечиваясь белой вспышкой. В висках полыхнуло, уши наполнил несуществующий звон — вибрация где-то в костях черепа. Мира зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, салон растворился.

Мокрый скользкий асфальт отражает блики фонарей. Дворники скребут по лобовому стеклу с ритмичным чмоканьем — туда-сюда, туда-сюда. Мира сидит на заднем сиденье машины. Точнее, парит где-то позади, видя происходящее с той безучастной ясностью, с какой смотрят запись с камер наблюдения. За рулем — Игорь. Моложе года на три, но уже с морщиной между бровей, которую не разгладить. На пассажирском спереди — девочка лет двенадцати. Светлые волосы собраны в хвост, на коленях рюкзак с нашивкой в виде единорога. Она что-то говорит, не оборачиваясь. Слов не слышно, но Мира видит, как шевелятся ее губы, как она улыбается уголком рта, совсем по-взрослому.

Игорь поворачивается к ней, и Мира замечает, как его рука соскальзывает с руля медленнее, чем нужно. Зрачки у него расширены, веки тяжелые, и в салоне кроме одеколона висит резкий, спиртовой оттенок, перебивающий даже запах освежителя, болтающегося под зеркалом. Он пьян. Уверенно пьян, на той стадии, когда человек уже не чувствует, насколько замедлены его реакции, но считает, что контролирует ситуацию.

Машина виляет. Не сильно, но достаточно, чтобы дворники сбились со своего тревожного ритма. Девочка говорит громче, Игорь отмахивается. Смеется.

Столб вылетает из темноты, и свет фар выхватывает бетонную опору рекламного щита. Удар. Глухой, железный, с хрустом пластика и звоном разбитого стекла. Мира ощущает его всем телом, хотя тела у нее здесь нет — фантомный толчок в грудь, как если бы кто-то хлопнул ладонью по грудной клетке и задержал руку. Подушка безопасности раскрывается с истеричным шипением. Девочка кричит. Короткий, оборванный крик срывается в хрип, а потом затихает.

Дождь продолжает барабанить по крыше, лобовое стекло треснуло паутиной, но держится. Игорь отталкивает подушку, смотрит на девочку. Та не двигается. Лицо в крови, хвост развязался, светлые волосы прилипли к щеке, окрашиваясь красным. Он трогает ее плечо. Дергает. Зовет по имени, но Мира слышит только интонацию, и у нее сводит живот. В голосе мужчины не отчаяние, нет... Это паника другого рода: животный страх за себя, расчетливый ужас человека, понимающего, что его жизнь сейчас рухнет.

Игорь открывает дверь, вылезает наружу. Шаги по лужам громкие, размазанные. Заходит за угол, чтобы место аварии скрылось из виду. Достает телефон. Звонит. Не в скорую… Вызывает такси. Дождь хлещет по лицу, но он не замечает. Через десять минут садится в такси и уезжает, не оглядываясь. Девочка остается в машине.

Мира хотела закричать, но не могла. Видения не давали голоса.

Потом — пропущенный кусок, склеенная пленка. Отделение полиции. Игорь сидит на стуле, все в том же пальто, теперь мокром, пахнущем псиной и перегаром. Пишет заявление. «Водитель скрылся с места ДТП». Буквы прыгают не потому что он пьян — к этому моменту Игорь протрезвел и действует с холодной четкостью. Ложь ложится на бумагу ровными строчками.

Последний кадр: больничная палата. Девочка. Та, что была в машине. Она лежит на кровати, опутанная трубками. Аппарат ИВЛ мерно вздыхает, нагнетая воздух в легкие с механическим присвистом. Руки девочки поверх одеяла — тонкие, с детским маникюром. Розовый лак облупился на указательном пальце. В углу палаты — стул. На нем сидит женщина, не старая, но с лицом, из которого ушла вся жизнь. В бледной безвольной ладони зажата ручка с треснутым колпачком, на коленях — равнодушный печатный лист: «Протокол установления смерти мозга…».

Видение схлопнулось. Мира моргнула. Салон вернулся, лампа светила в глаза, машинка жужжала в руке. Пахло спиртом. Игорь сидел перед ней, живой и невредимый, и смотрел выжидательно, пока она прижимала трафарет к его предплечью дольше, чем требовалось.

— Что-то не так? — спросил он. И снова эта улыбка, скользкая как мокрое мыло.

— Все так, — Мира услышала свой голос со стороны: ровный, даже скучающий. — Рукой не двигайте. Начинаем.

Она опустила иглу. Машинка пошла по контуру, оставляя черный след — границу будущего цветка. Игорь смотрел прямо перед собой, в стену с плакатами. Когда игла прошла по чувствительному месту у запястья, он даже не поморщился. Болевой порог высокий, отметила Мира. Удобно.

В голове прокручивались кадры. Девочка. Дождь. Пальто. Она видела шрам на его левом виске — старый, побелевший, прикрытый волосами. Видение услужливо подсказало: отметина от удара о стойку в момент аварии. Он носил его как молчаливое напоминание. О дочери ли? Или о себе?