Лина Ветлицкая – Под кожей (страница 7)
Да уж.
Мира смотрела на буквы и думала, что автор магнита явно не терял память по кусочкам, не видел чужие потери и не пытался уснуть под аккомпанемент неслышного другим шепота. Приключение… Сафари, казино, прыжки с парашютом — вот что обычно имеют в виду, когда говорят такое. А не ежедневный выбор между двумя видами боли, каждая из которых забирает часть тебя.
Она представила себе того, кто когда-то прилепил этот магнит на холодильник. Может быть, молодая пара, только въехавшая в свою первую квартиру. Или студентка, сбежавшая из общаги. Кто-то, кто считал, что жизнь — это череда возможностей. И Мира вдруг подумала: а ведь она сама когда-то, в шестнадцать лет, тоже так думала. Когда шла к слепому мастеру с альбомом эскизов в рюкзаке и надкусанным яблоком. Когда еще верила, что боль можно выключить, как свет в комнате — одним щелчком. Теперь она знала: боль не выключается. Она только переходит из рук в руки, как старая монета.
Мира не стала снимать магнит. Пусть висит. Может быть, он напомнит ей о той, прежней Мире, которая еще не знала цены. Или о том, что даже из самого дурацкого приключения можно выйти живой. Или не выйти. Тут уж как повезет.
За окном все так же шел дождь, и капли монотонно барабанили по жестяному отливу. Мира взяла зонт, натянула ветровку и поехала на работу.
Не успела музыка ветра звякнуть, как Женя закричала из глубины салона:
— Мир, у нас новая клиентка! Хочет браслеты из роз! Похоже плакала, когда звонила…
Мира положила ключи на стойку и глубоко вдохнула, как перед прыжком в холодную воду.
— Записывай.
Глава 4. Браслет из игл
Перед началом работы Мира всегда убирала волосы в пучок, закалывая его карандашом. Этот ритуал со временем стал больше, чем простой подготовкой. Он означал: сейчас я стану тем, кто слушает кожу.
Отросшая челка, выбившаяся из прически, утомленно прилипла ко лбу. К полудню воздух в салоне сгустился до той плотности, когда даже тени от жалюзи кажутся неповоротливыми и липкими. Солнце дембельским аккордом почти отвесно било в окна, и стеклянные флаконы на дубовых полках запотевали изнутри. Сквозь мутное стекло киноварь уходила в коричневый, ультрамарин в почти черный, а заспиртованный шмель в своей банке, казалось, шевелил лапками, хотя был мертв уже лет двадцать. Гиппократ уныло взирал на все это, вновь скосив наушники в сторону.
Женя пыхтела возле кушетки и пыталась отковырять ногтем присохшую к подлокотнику каплю зеленого мыла. Капля не поддавалась. Она была уже вполне себе археологической находкой, изумрудным окаменевшим ископаемым, и Женя, цокая языком, колупала ее с упорством палеонтолога.
— Ты вчера поздно ушла? — спросила она, не поднимая головы.
— Как обычно, — ответила Мира. Она подошла к верстаку и выкладывала в лоток спиртовые салфетки. Десять штук, ровным рядом.
Женя наконец оторвала каплю и сдула с ладони невидимую пыль. Постучала пальцем по губам и прошлась вдоль полок, провела рукой по пузатому флакону. Бережно взяла и посмотрела на свет — пигмент внутри был густым, темным, как венозная кровь.
— Слушай, а этот риэлтор… Он правда сам пришел в полицию? Или это ты его как-то... — Она покрутила пальцами в воздухе.
Мира обернулась и посмотрела на нее тем взглядом, от которого Женя всегда слегка втягивала голову в плечи.
— Что — «как-то»?
— Ну, не знаю. Ты иногда смотришь на клиентов так, будто видишь что-то, чего не видим мы. А потом они уходят и совершают странные поступки. Игорь, перед ним мальчишка с кольцами, женщина эта странная с конем… Да всех и не упомнить.
— Случайности, — сказала Мира ровно.
— Не скажи… Один раз — случайность, два — совпадение, три — система. А у нас таких «случайностей» накопилось столько, что хоть на битву экстрасенсов иди. — Женя хмыкнула и плюхнулась на табурет за стойкой. — Ладно, не хочешь — не говори. Но учти: если ты ведьма, я имею право знать. Подруга-колдунья — это плюс к карме.
— Ты в карму не веришь.
— Я во все верю, что может пригодиться.
Мира не ответила. Она выложила иглы и закрыла коробку. Крышка защелкнулась с тихим, но уверенным щелчком. Женя, которая все еще сидела за стойкой, открыла было рот, чтобы что-то добавить — вероятно, очередную шутку про то, что Мира слишком серьезна, — но не успела.
Музыка ветра над дверью зазвенела. Медные трубочки ударились друг о друга с пронзительной нотой, словно входящий хотел, чтобы все немедленно обернулись. И все обернулись.
На пороге стояли двое: женщина в бежевом пиджаке, пахнущая лавандовой водой и аммиаком свежей завивки, и девочка-подросток в черном худи с капюшоном, надвинутым до бровей. Женщина вошла первой, нервно поправила волосы, оценивающе оглядела холл и нацепила маску легкой брезгливости.
— Мы записаны. Фамилия Коваль. Алина. — Она выдернула из сумочки телефон, глянула на экран и тут же убрала обратно. — На одиннадцать.
Женя сверилась с планшетом, и ее розовые волосы качнулись в такт кивку.
— Ага, Алина Коваль. Браслеты из черных роз. Девушка, проходите.
Девочка не шевельнулась. Она стояла у двери, засунув руки в карманы худи так глубоко, что ткань натянулась на плечах. Капюшон она сняла, только когда мать обернулась и бросила: «Алина, тебя ждут». Сняла нехотя, двумя пальцами, будто прикасалась к чему-то противному.
Бледное лицо с прозрачной голубизной под глазами. Волосы темные, немытые, собраны в низкий хвост резинкой, готовой вот-вот лопнуть. Трещина обхватила нижнюю губу кольцом запекшейся крови.
Мира смотрела на нее и молчала. Женя тем временем усадила мать на диван, предложила чай и включила «режим работника месяца» на полную мощность. Женщина заговорила — быстро, громко, перескакивая с темы на тему: о пробках на Садовом, о ценах на татуировки, о том, что Алина «сама захотела», хотя она, мать, «не очень это одобряет, но пусть уж лучше так, чем...». И тут осеклась, махнула рукой.
— Чем что? — спросила Мира.
Женщина посмотрела на нее удивленно, будто предмет мебели заговорил.
— Чем глупости всякие, — отрезала она. — Вы мастер?
— Да. Проходи, Алина.
Девочка шагнула к кушетке. Движения заторможенные, как под седативами. От худи тянуло дешевым стиральным порошком с резкой отдушкой «альпийские луга», и под ним угадывался другой слой: кисловатый, тревожный, запах подросткового пота и страха. Мира знала этот коктейль, слишком много раз он сопровождал видения.
— Садись. Левую руку на подлокотник.
Алина села, медленно закатала рукав, словно ткань сопротивлялась. Предплечье девочки исполосовали шрамы. Относительно свежие, розовые, бугристые, кое-где еще с темными корочками. Порезы шли вдоль, а не поперек, аккуратными параллельными линиями, как строки в тетради. Мира насчитала одиннадцать на левой руке. На правой, когда Алина закатала второй рукав, оказалось еще восемь.
В салоне повисла тишина. Женя застыла с чайником. Мать на диване достала телефон и уткнулась в экран, не глядя на дочь.
— Браслеты из черных роз, — сказала Мира неожиданно для самой себя ровно. — Закрыть шрамы?
Алина кивнула и впервые подняла глаза. Они оказались серыми, с зеленоватым ободком вокруг зрачка, и глядели на Миру спокойно, отстраненно. Мира видела такие глаза у стариков перед операцией. У солдат в старых хрониках. У тех, кто знает, что жить осталось недолго, и их это устраивает.
— Я хочу, чтобы розы были с шипами, — сказала Алина твердо без подростковой вопросительной интонации в конце фразы. — Не просто цветочки. Пусть шипы будут настоящие.
— Хорошо, — сказала Мира и потянулась за калькой.
Мать на диване хмыкнула, не отрываясь от телефона:
— Лишь бы не черепа. Терпеть не могу черепа.
Никто ей не ответил.
Мира натянула перчатки и протерла левое предплечье Алины спиртовой салфеткой. Кожа у девочки была холодной — неестественно холодной для теплого салона. Мурашки не пошли, никакой реакции. Мира наклонилась ниже, рассматривая шрамы, и заметила то, чего не увидела сразу: в некоторых порезах застряли крошечные черные волокна ткани. Значит, резала прямо через одежду. Не снимая. Торопилась.
— Больно было? — спросила Мира, хотя знала ответ.
— Нет. — Алина смотрела в стену, где висел плакат с анатомией кожи. — Почти нет.
Врет, подумала Мира, и тут же услышала внутри сдавленный смешок. Голос. Он был здесь.
«Конечно, врет. Ей было больно, и все еще больно. Именно поэтому она здесь».
Мира приложила трафарет к предплечью Алины. И мир сорвался.
Видение на этот раз ударило черной вспышкой — не светом, а его отсутствием. Как будто кто-то выключил рубильник во всем салоне, а потом включил его в другом месте, чужом и затхлом.
Мира оказалась в комнате. Маленькой, с низким, давящим потолком, который нависает над головой гробовой крышкой. Детские обои в мелкий цветочек, выцветшие до бледно-розового, почти серого, местами отклеились от стен и топорщатся, обнажая желтую газетную подложку. Пахнет пылью, табачным дымом и кислым пивом — запахом, который, казалось, въелся в каждую нитку ковра. Ковер грязный, с круглыми прожженными дырами и оплавленными в нескольких местах краями. Под босыми ногами он бы ощущался колючим и липким одновременно.
В углу сидит Алина. Младше, чем сейчас, — лет четырнадцать-пятнадцать, с острыми плечами и тонкими руками, обхватившими голые колени. Она не плачет, молча смотрит на дверь. И в этом взгляде нет ни надежды, ни мольбы: сухое, выжженное ожидание.