Лина Кэрл – Тайга. Дорога домой (страница 9)

— Марк! — крикнула я, задыхаясь от пыли и собственного бессилия…

[1] Кадка для теста.

[2] Детская игрушка, разновидность волчка.

Глава 10. Марк

Я метался по старым московским улицам, заглядывал в душные кабаки, приставал к торговцам в лавках, тыкал им в лицо кожаным свитком:

— Гора! Где эта гора, похожая на спящего зверя?

Мне показывали на юг, на север, клялись, что видели подобное во сне. Одни крестились, другие плевались, третьи звали стражу. Боярыню Морозову уже упекли в подземелье. Мысль штурмовать царскую тюрьму сверлила мозг — отчаянный, безумный план. Но что еще оставалось? Ночью пойду в острог, она должна дать все ответы.

Солнце убежало за горизонт. Стоя посреди темной площади, я собирал мысли в кучу и вдруг почувствовал тонкий, ледяной укол где-то под сердцем. Не боль… зов. Ее зов. И тот же страх, что уловил в ее голосе, когда она увидела Азалию в окне аудитории.

Милана!

Вся моя сущность, каждое волокно оборотня взревело. Я замер, вслушиваясь в тишину инстинктов. Все кусочки пазла, отрывочные догадки сложились в ужасающую картину.

Михайлов. Предатель из моей стаи. Хотел сразу его убить, но я смалодушничал… Он сбежал к абасам за месяц до нашего отлета в Москву. Я знал, но отгонял от себя эту угрозу, был занят Миланой, нашей новой жизнью. Глупец. Я недооценил Харги: король абасов не простил ей своего поражения. Дождался, когда Милана лишиться могущества. Моя девочка успела окружить Тайгу защитным заклятьем, но сама потеряла всесилие. Михайлов рассказал Харги, что она уязвима…

Вагон и место у деревни воняли Харги. Он умеет воплощаться, наводить страхи. Абасы ходили рядом всё это время. Они использовали оболочку Азалии как наживку, как проводника, чтобы заманить нас во временную ловушку, а я был отвлечен, ослеплен заботой и любовью.

Какой же я глупец! Деревня небольшая. Мужиков немного. Против магии абасов они бессильны.

Зря я оставил ее. Зря!

Мысль ударила с такой силой, что у меня перехватило дыхание. На миг показалось, что я вдохнул запах дыма и гари — едкий, чужой. Это был не московский запах. Незнакомый, страшный… Сердце сперва замерло, а потом заколотилось с болезненной частотой.

Я побежал. Острая паника вцепилась в горло. Внутренности сжались в комок. Мозг выкрикивал одну-единственную команду:

«Скорее! Волком, обернуться волком!»

Я сбивал прохожих, не обращал внимания на вопли. Летел к заставе. За город — к единственному месту, которое теперь имело самое важное значение.

Смрад ударил в ноздри раньше, чем глаза увидели беду. Не просто запах гари, а сладковатый, приторный дух горелого дерева и жареного мяса. Сердце оборвалось еще до того, как разум успел сделать выводы. Я сиганул с тропы, прорываясь сквозь кусты.

Перед глазами открылась панорама ада.

Деревни почти не было. Обугленные срубы торчали из земли. Над некоторыми поднимался ленивый дымок. Тишина. Такая оглушительная, что в ушах зазвенело. Ни мычания коров, ни детского плача, ни скрипа дверей. Только треск остывающих углей.

— Нет...

Я обернулся человеком и бросился к месту, где стояла изба Спиридона.

— Милана!

Горло почти разорвалось от крика. Я влетел на еще горячее пепелище, разбрасывая ногами головешки — ничего! Только зола и обгоревшие кости какого-то животного. Животного ли? Холодная и липкая паника сдавила глотку. Я метнулся к остаткам соседней избы, потом к другой. Повсюду — следы грабежа и насилия. И тишина…

Вдруг — шорох. Из-за покосившейся бани выползла знакомая фигура. Спиридон. Он был страшен: лицо в синяках, одежда порвана, в руке — окровавленный костыль. Старик смотрел с такой вселенской скорбью, что у меня подкосились ноги.

— Где она? — проскрежетал я, подбежал к нему и схватил за хилые плечи. Пальцы впились в суставы так, что он застонал. — Где Милана?! Жива?!

— Жива, барин. Жива. Наверное… — прошептал он. — Прости… старик окаянный не уберег.

Звук, который вырвался из моей груди, не был ни криком, ни ревом. Это был вопль зверя, у которого выдрали сердце. Я рухнул на колени, вдавливая кулаки в горячую золу. Весь мир сузился до боли, острой и физической, будто меня самого живьем поджарили на этом пепелище.

Спиридон, пошатываясь, опустился рядом. Его рука легла мне на спину, но я ее не чувствовал.

— Лихие люди… шайка Степана Кривого… на закате нагрянули, — старик говорил прерывисто, задыхаясь. — Мы отбивались как могли. Милана… она за Олёнку вступилась… да как пойдет их бить! Не девка, а матерый волк в ней проснулся! Двоих с ног свалила…

Гордость за нее, дикая и неуместная, на секунду прогнала боль. Моя девочка. Моя воительница.

— Атаман… Степан… он ее хитростью скрутил… — Спиридон сглотнул слезы. — Сказал: «Ты мой клад теперь». И увез… Силой увез…

Старик замолчал, собираясь с духом, чтобы выговорить самое важное:

— Мне известно, где у них логово… в старых каменоломнях. За рекой Смородиной, в Чертовом овраге. День пути отсюда.

Я поднял голову. Глаза застилала кровавая пелена. Боль ушла. Ее место заняло нечто другое — холодная, абсолютная, безраздельная ярость.

— Чертов овраг, — повторил я голосом чужим и низким, полным обещания смерти. — Степан Кривой.

Мир вокруг снова обрел резкость, но краски исчезли. Всё стало черно-белым. Теперь моя цель — охота.

Старик пытался что-то сказать, объяснить, но я остановил его раскаяния:

— Вины твоей нет. Есть моя работа.

Я развернулся и пошел прочь от пепелища. Шел быстрым, неумолимым шагом хищника, взявшего след. Они думали, что украли женщину. Они ошибались. Они разбудили зверя. И теперь этому зверю предстояло навестить их логово, забрать свое. И я не был уверен, что остановлюсь на спасении. Запах крови в воздухе уже манил меня.

Я не бежал. Бег — для тех, кто спешит. Каждый шаг отдавался в висках ровным, мертвым стуком. Лес вокруг затих, почуял угрозу, мое звериное бешенство.

Дорога не нужна. Я шел на запах страха, боли и человеческого пота, который висел над тропой, уводящей от деревни. Он был густым, еще свежим. Они даже не пытались скрыть следы. Наглость. Глупость.

Я нашел первого из них еще до наступления утра. Отставший — мужик с перевязанной головой — сидел на пне и курил самокрутку. Услышал мой шаг, обернулся.

— Ты чей? — буркнул он, хватаясь за топор.

Я не ответил. Он замахнулся медленно, так медленно, что я успел бы пересчитать его гнилые зубы. Поймав его руку, сломал запястье. Хруст кости был сухим, как щелчок затвора. Прежде чем гнида успел вскрикнуть, я пригнул его к земле и, глядя в полные ужаса глаза, спросил тихо, почти ласково:

— Степан. Милана. Где?

Он что-то промычал, захлебываясь кровью. Бесполезно. Я принюхался. Его страх был смердящим, но под ним улавливался слабый, едва уловимый шлейф жасмина и… новая нота, чужая и бесконечно родная. Терпкая, нежная… Не аромат, а вибрация жизни, растущей в утробе Миланы. Наш ребенок.

Зверь внутри меня взвыл и стиснул челюсти.

— В каменоломнях? — уточнил я.

Он судорожно кивнул. Информация получена. Он стал не нужен. Его череп хрустнул в моей ладони вторым щелчком.

Теперь я знал направление. И знал ее состояние. Жива, напугана, но с ней всё в порядке. Пока в порядке.

Не рассвело, но это не имело значения. Лес для меня всегда прозрачен. Я вышел к реке. Темная, холодная вода. На другом берегу — отвесная скала, испещренная черными дырами пещер. Логово.

Оттуда доносились звуки. Хриплый смех, пьяные возгласы. И сквозь этот шум мое ухо выхватило самое важное — ее сердцебиение. Учащенное, но ровное, сильное.

Они сидели у костра у входа в главную пещеру. Двадцать человек. Я видел грубые, довольные лица в отблесках пламени. И тогда я перестал сдерживаться — вышел из кустов к свету огня. На секунду воцарилась тишина.

— Я пришел за женой, — мой голос не был человеческим. Это был рык, идущий из самой глотки.

Первый, кто бросился на меня с ножом, даже не успел понять, что произошло. Я не уворачивался. Поймал его руку, выкрутил и воткнул нож в горло. Теплая кровь брызнула мне в лицо. Это только начало.

Поднялась суматоха. Крики. Звон стали. Костер опрокинулся и осветил землю тлеющими углями.

Они были обычными людьми — медленными, хрупкими. Я ломал их кости, рвал плоть, и с каждым падающим телом вспыхивала мысль: еще на один шаг ближе к ней.

Я не чувствовал ударов. Не чувствовал ничего, кроме главной потребности — добраться до пещеры.

Последним на пути оказался огромный детина с секирой. Он замахнулся, и в этот момент из глубины пещеры донесся ее крик:

— Марк!

Это всё, что мне было нужно. Я рванул вперед, схватил руку с оружием и сломал ее, как ветку багульника. Вопль бандита слился с хрустом кости — третий щелчок. Отшвырнув гиганта в сторону, я шагнул в темноту.

— Милана! — в голосе снова появилась человеческая нота отчаяния.

Из темноты послышалось сдавленное: