Лина Кэрл – Тайга. Дорога домой (страница 8)

Когда я вышла в общую комнату, Спиридон одобрительно кивнул. Видимо, теперь я выглядела «правильно».

Я села на лавку, подобрав ноги и, как и велел Марк, уставилась в окошко на деревенскую улицу. Сидела и изо всех сил старалась не думать ни о призраке в воде, ни об отъезде Велозарова, ни о том, что внутри меня развивается существо, не похожее ни на одно живое создание во Вселенной.

Глава 9

Всё следующее утро я слонялась по деревне, ответственно выполняя обещание: радовалась чистому воздуху, любовалась облаками, похожими на ватные острова… Следила, как солнечные зайчики играют на бревенчатых стенах, как воробьи купаются в пыли на улице. Как мужики, доделав телегу и прикрепив ее к лошади, катают громких, визжащих от восторга ребятишек…

Казалось, я наблюдаю за миром через толстое, слегка мутное стекло. Все звуки были приглушенными, краски — чуть блеклыми. В мыслях ворошились вопросы и волнение.

Интересно, что делает сейчас Велозаров? Я старалась отгонять тревогу: Марк сильный. Несмотря на то, что в его характере исчезла воинственность и жестокость, во мне жила уверенность: ничего не случится. Он вернется. Он обещал. А я? А мы?

Мысль острой щепкой вонзилась в сознание. Рука сама потянулась к животу…

Я боялась. Боялась беременности. Всю ночь в голове роились мысли: что растет внутри меня? Кто там? Человеческий ребенок? Волчонок? Или нечто третье, неизвестное? Как он будет выглядеть? Смогу ли его выносить? Что, если силы Тайги, которые, возможно, до сих пор во мне, отторгнут его? Или, наоборот, поглотят?

А роды… Вдруг что-то пойдет не так? Если мы застрянем здесь навсегда, ребенку придется появиться на свет в чужом времени — без будущего, без дома… Что тогда?

Надо вернуться. Ох, как надо! Только в своем мире, своей Тайге я смогу быть в безопасности. Лишь там, возможно, найдутся ответы.

«Катя!» — мысль о сестре пронзила новой болью. Она опять волнуется из-за моего исчезновения… И как жаль, что Василий потерялся! Мой любимый, надежный и верный друг неизвестно где. Его практичный, вечно недовольный голосок сейчас бы ох как пригодился. Он бы что-нибудь пробурчал, посоветовал, успокоил своим уверенным «не дергайся, всё образуется». Неужели больше не увижу его? Вася…

Я ощутила щемящее чувство в груди — тоскливое и беспомощное. Комок подкатил к горлу. Захотелось плакать. Рыдать от страха за ребенка, от тоски по дому, от боли за сестру, от потери друга. Я закрыла глаза. Где-то заливисто лаяла собака. Жизнь здесь текла простая и понятная. А моя — зависла в неопределенности, как тот паук в паутине, качающейся между прошлым и будущим, между ужасом и надеждой.

— Эй, невеста морская, хватит туманы пускать! — прозвенела за спиной Олёнка. — Иди сюда, поможешь.

Она предложила месить тесто для хлеба. Я вкладывала в этот процесс тревогу так рьяно, что руки заболели от непривычного усилия. Тесто будто превратилось в моего мысленного врага — плотного, вязкого, но требующего смирения. Каждый удар ладонью, каждый шлепок о дно квашни [1] — попытка выдавить из себя страх и замесить его в мучную массу.

Потом Олёнка разложила передо мной лоскут небеленого холста и коробочку с нитками. Показала затейливые узоры. Это была своего рода магия, которую я не знала раньше — домашняя, кропотливая, требующая терпения.

— Вот ромб — поле, — палец Олёнки двигался по контуру ткани, — а по углам — крестики-зернышки. Чтобы земля родила. А здесь, — волна-вода. Чтобы дожди пришли вовремя.

Я взяла пяльцы и иглу. Сначала выходило коряво: нитка путалась, стежки ложились неровно. Я кусала губы, распускала и начинала снова. Моей тревоге приходилось смиряться, превращаться в размеренное движение — вверх-вниз. Я вышивала, как молилась. Каждый новый крестик — будто заклинание: «Пусть с Марком всё будет хорошо. С ребенком — всё отлично. Скоро мы вернемся домой…»

После обеда я вышла во двор. К моим ногам подкатился деревянный кубарь[2]. Маленький мальчишка поднял голову, преданно посмотрел мне в глаза и протянул свою игрушку. Его беззубая улыбка и заливистый смех тоже отвлекли от гнетущего предчувствия беды. Я села на завалинку и стала катать мяч.

Позже, когда солнце начало клониться к лесу, я забралась на сеновал. Оттуда хорошо просматривалась дорога. Та самая, по которой завтра вернется Марк.

День прошел — и слава богу. Пора возвращаться к Спиридону и укладываться спать.

Всё случилось на закате. Собаки залились истеричным лаем, затем раздались крики. Я бросилась к окну. Через мгновение Спиридон ворвался в комнату:

— Лезай в сундук! — скомандовал он громким шепотом. — Живо!

— Что случилось? Кто там?

— Лихие люди! Стёпка Кривой! — старик держал открытой крышку короба, его глаза суетливо бегали по мебели. — Слух прошел, что в деревне диковинная боярышня поселилась. Шныряют, спрашивают про чужую девку, про тебя, видать! Лезай, пока не усмотрели!

Времени на возражение не было. Я машинально задвинула гребень глубже в волосы и заскочила в короб.

Тьма ослепила глаза… Кромешная темень, спертый воздух и приглушенные уличные крики.

«Сиди тихо. Сиди, кому сказала!» — мысленно приказывала я себе, когда руки порывались открыть крышку сундука.

Еще чего! Хранитель я или нет, в конце концов?! Пусть я утратила огненную мощь, но мои кулаки помнят тренировки! Я выбралась из укрытия и кинулась к окну.

Там шныряли люди. Не призраки, не духи, а самые настоящие разбойники, одетые в пестрое тряпье: рваные зипуны, потертые кафтаны. У одного в руках сверкала сабля, у другого — окровавленный кол. Они вламывались в избы, вышвыривали на улицу узелки с добром, кричали на женщин, требуя припрятанное…

Крестьянка выбежала из соседнего дома с оглушительным визгом, когда один из лихих выкинул на улицу ее сундук. Этот крик будто сорвал какую-то пелену. Деревенские мужики, до этого стоявшие в оцепенении, зароптали. Кто-то бросился за косами и вилами.

Первым кинулся на обидчика парень лет шестнадцати. Он ударил разбойника в спину древком от вил. Тот, охнув, развернулся и ответил парню обухом топора по голове. Кровь… живая алая человеческая кровь брызнула на пыльную землю. От этого зрелища желудок сжался в тугой узел.

Начался ад. Крики, звон железа, предсмертные хрипы. Я видела, как наш сосед, мужчина лет шестидесяти, проткнул косой горло одному из нападавших, но тут же сам получил удар ножом в спину. Воздух гудел от боли и ярости.

Вдруг двое громил вытащили на улицу Олёнку. Она отбивалась, царапалась, но рыжий детина с веснушчатым лицом занес над ней кулак.

Теперь я не думала — рванула во двор, подбежала сзади и изо всех сил саданула рыжего по уху. Удар вышел звонкий, неожиданный. Разбойник ахнул, отшатнулся. Я тут же толкнула второго — того, что держал Олёнку. Он поскользнулся и тяжело рухнул на землю.

Получилось! Но эйфория длилась недолго. Тень упала сбоку, и я обернулась. Передо мной стоял высокий мужчина — сухощавый, в темном богатом кафтане, подпоясанном широким ремнем с серебряной пряжкой. Лицо не грубое — усталое, с холодными пронзительными глазами. Он смотрел на меня не с гневом, а с нескрываемым, жгучим любопытством. В его глазах вспыхивал какой-то странный огонек. Мужчина медленно подошел, оттеснил рыжего и встал передо мной.

— Ну и диковинка, — произнес он тихо, без насмешки, почти с восхищением. — Откуда здесь такая госпожа-воительница завелась?

Он сделал шаг вперед. Я инстинктивно встала в позу, которой меня учил Кайл: «левая нога впереди, опираешься о пол всей подошвой…» Разбойник усмехнулся.

— И этому обучена? И впрямь — пава невиданная.

Я сосредоточилась, пытаясь высечь из себя искры былых сверхспособностей, вызвать хотя бы порыв ветра — увы, природа совсем не слушалась меня. Да и сила исчезла. Еще неделю назад от моего удара бандиты валялись бы в нокауте, разметанные по земле, а сейчас они поднялись и стояли возле долговязого, отряхиваясь и ощупывая ушибленные места. Я медленно отступила на шаг, стараясь держать дистанцию. Пальцы дрожали то ли от напряжения, то ли от бессилия. Я снова вскинула руку, попробовала представить, как воздух сгущается передо мной в плотную стену, но перед глазами лишь слегка помутнело, и больше ничего. Могущество исчезло. Совсем.

Долговязый сделал вид, что тянется ко мне, будто хочет коснуться щеки. Я рванулась, чтобы отбить ладонь, но его вторая рука схватила меня за запястье, провернула его за спину и лишила возможности двигаться. Боль пронзила плечо, заставив вскрикнуть.

— Не бойсь, не трону, — его губы почти коснулись моего виска. — Только поглядеть хочу. Таких еще не видывал. Ну и глазища!

Удерживая с изощренной жестокостью, которая причиняла боль, он подвел меня к своему коню и вскинул в седло. Я полетела животом на жесткую кожу, ребра врезались в луку, дыхание перехватило. Пальцы вцепились в гриву.

Перед тем как самому запрыгнуть, разбойник наклонился к моему уху:

— Звать меня Степан, — сказал он, завороженно посмотрел в лицо и провел языком по моей щеке. В его глазах был не интерес — там царила одержимость. Разбойник засморкался и нервно закашлялся, — А ты мой клад теперь!

Степан гаркнул что-то своим, и мы рванули с места, оставив позади дым, крики, запах смерти.

Гребень в волосах болезненно впился в висок, будто пытаясь удержать меня здесь. Но было уже поздно.