Лина Фриткин – Дельсия: Уровень Блаженства (страница 7)

Значит, возврата нет. Обратного пути для него не существовало с той минуты, как он сел в повозку. Теперь он понял это окончательно.

Оставался только один путь – вперед, в неизвестность. Путь, на котором можно хотя бы попытаться что—то изменить.

Келлену предстоит добираться до Академии в одиночку. И это было безумно страшно.

Но ему бы из джунглей выбраться, найти нормальную кровать и еду, а дальше знающие люди обязательно ему подскажут, куда направляться дальше…

Оборотень снова перевернулся, вслушиваясь в какофонию звуков и продолжая размышлять. Шира говорила о том, что недалеко от джунглей есть город, или деревня… Раз он здесь, в лесу, а не в пустыне, значит, граница с Альгиром все—таки была пересечена…

Келлен вздохнул, вспоминая могилы пустынников. С трудом отогнав от себя мысли о Шире и Гарте, чьи глаза он закрыл этой ночью, оборотень вновь предпринял попытку заснуть, и уже через несколько минут тихо посапывал на ветке.

Глава 5

Перед глазами вспыхнуло черное пламя, рядом кто—то закричал. Келлен пытался ухватиться за что—нибудь, но мир вокруг него поплыл, а земля ушла из—под ног. Он упал на песок, но не почувствовал его температуры, проваливаясь в желтую рыхлость пустыни. Все происходило быстро – солнце на небе молнией заслонила темная туча, плач за спиной усилился, а перед падающим, тонущим в песке оборотнем скакал и смеялся незнакомец в маске птичьего черепа, обхватив когтистыми черными руками оторванную голову Ширы. Внезапно ее глаза открылись, и стоило ему посмотреть в пустые, выцветшие глазницы, как…

…как он чуть не свалился с ветки и в последний момент успел ухватиться за шероховатое дерево. Подтянувшись и запрыгнув обратно, Келлен, наконец, осознал – это был сон. Кошмар. Навязчивое, леденящее душу видение, упорно возникающее перед глазами.

Он шумно втянул в себя воздух и стянул плащ – в джунглях ночью похолодало, но тонкая ткань была влажная от пота и неприятно липла к телу. Руки до сих пор дрожали, а ноги щекотала пугающая слабость. Оборотень вцепился руками в волосы и принялся размеренно дышать, пытаясь успокоиться и привести мысли в порядок.

Подняв глаза наверх, к кронам деревьев, он заметил, что небо начинало потихоньку светлеть. В этом плотном кольце неизведанных им Альгирских джунглей даже нельзя было посмотреть на рассвет. Лишь по бледнеющей синеве, еле пробивающейся через ворох толстых листьев, и по усиливающемуся чириканью неизвестных птичек, пестро мелькающих за стволами деревьев, можно было просто предположить начало нового дня.

Он покрепче перевязал шнур на рюкзаке, поправил меч за спиной и ловко спустился на влажную от росы траву. Вокруг было сумрачно и прохладно, но оставаться на месте было невыносимо. Мысли не давали покоя.

Он шагал, а в голове звучал навязчивый, едкий шепот: «А если бы…»

Если бы он не пошел так далеко в джунгли. Если бы не замешкался, слушая птиц. Если бы сразу бросился назад, едва учуяв кровь. Всего пятнадцать минут, десять, пять… Мог ли он что—то изменить? Успеть хоть кого—то вытащить, предупредить, встать рядом? Может, тогда Гарт не потерял бы рассудок от боли, а Шира…

Мысль обрывалась, оставляя во рту вкус горькой вины. Он был охотником. Воином. Его учили действовать, а не прятаться. И первое же испытание показало его истинную суть – не героя, а трусливого щенка, замершего в кустах. А как он яростно доказывал Токеле на тренировках, что никогда не будет убегать!

Это осознание обжигало. Оно вело за собой другое, еще более трезвое и пугающее: впереди – больше никаких пустынников, никаких стен оазиса, никакого отца или Токелы, способных прикрыть его спину. Джунгли молчали сейчас, но это было обманчивое, хищное молчание. Рано или поздно оно закончится. И когда из чаши выпрыгнет следующее чудище – прятаться будет уже некуда. Придется сражаться. Или умереть.

Эта мысль была тяжелой и четкой, как клинок его меча. Он больше не мог позволить себе роскошь быть лишь «немного лучше сверстников». Отныне «немного» означало разницу между жизнью и смертью.

Келлен двинулся в обратную от пустыни сторону – вглубь джунглей. Он не знал точной дороги, но теперь понимал, что путь один – вперед. Там, в прошлом, остался не только дом, но и его прежнее, слабое «я». И если он хочет дойти до Академии, до Рассо, до… чего—то, что еще сам не мог назвать, ему придется стать другим. Сильнее. Бдительнее. Без права на промедление.

Трава под ногами задорно хрустела, кроны деревьев шуршали, но его слух был уже напряжен не от любопытства, а от настороженности. Каждый шорох заставлял вздрагивать, пальцы непроизвольно щелкали по рукояти меча. Джунгли угнетали своей однообразной, угрожающей теснотой. В пустыне врага видно за версту. Здесь же он мог таиться в двух шагах, за любым стволом. И Келлен, шаг за шагом, учился жить с этой новой, неотступной мыслью: следующая встреча с монстром – лишь вопрос времени. И на этот раз бежать будет некуда. Через довольно долгое время он присел под особенно крупным деревом и принялся расшнуровывать рюкзак. Желудок посылал жалобные вибрации, и Келлен пожалел, что не подумал о еде, надеясь в пути на доброту пустынников. Вода у него осталась, но в рюкзаке не было ни одной съедобной крошки.

Оглядевшись, Келлен с досадой отметил, что понятия не имеет, чем можно питаться в джунглях. Перед дорогой он даже не удосужился почитать о том, как выжить на намеченном маршруте. Ужасное упущение.

– Умереть от голода в этом путешествии будет обиднее всего, – хрипло пробормотал он себе под нос, поднимаясь с земли и снова перераспределяя поклажу.

Пройдя еще некоторое время, он заметил, что ландшафт слегка изменился – деревья стали как будто ярче и реже. Рядом пролетела птичка. Келлен проводил ее задумчивым взглядом и вдруг замер: пернатая опустилась на невысокое деревце, прямо на округлый желтый плод, и принялась уверенно его клевать, разбивая мягкую мякоть и пачкая клюв в прозрачном соке.

Оборотень тут же уловил сладковатый фруктовый запах и подскочил к дереву, усыпанному некрупными, размером с кулак, плодами. Большинство из них были слегка потемневшими, со следами птичьих клювов.

«Раз птицы едят, значит, и мне можно», – успокоил себя парень и сорвал один из наименее тронутых плодов. Аккуратно надкусив его, он почувствовал сладко—кислый, диковатый вкус, отдаленно напоминавший не самую сладкую дыню.

Подумав несколько секунд, Келлен собрался с духом, насобирал несколько фруктов и устроил под деревом привал. Достав воду и сполоснув ей свой незамысловатый завтрак – или уже обед? – он принялся уминать сочные плоды, сплевывая горькие маленькие косточки и запивая все это дело оставшейся водой.

На перекус у него ушло совсем немного времени, а Келлен не планировал ночевать в джунглях еще раз. Он быстро поднялся с земли, отряхнулся и подхватил вещи – пора было выдвигаться. На всякий случай он замотал в ткань еще несколько фруктов и положил их в рюкзак, наверх, чтобы не раздавить ненароком.

Убедившись, что ничего не забыл, оборотень вновь двинулся через кустарники и деревья, в сторону предполагаемого “вперед”.

Через некоторое время он остановился, потерев ладонями покрывшиеся мурашками от прохлады плечи, после чего решился надеть еще стянутую утром кофту. Про себя он отметил, что вокруг стало гораздо тише – птицы, почему—то, перестали щебетать.

Стоило ему сделать шаг вперед, как острый слух оборотня вдруг уловил глухой лязг и еле слышное, утробное рычание впереди. Волосы на затылке встали дыбом, и тело само собой застыло в полуприседе, готовое к прыжку назад. Сердце заколотилось, сжимая горло ледяным комом. Опять.

Панический шепот в голове завопил немедленно и ясно: «Беги! Не смотри! Спрячься!» Его ноги, помня вчерашнее бегство, уже готовы были оттолкнуться от земли. Каждая клетка тела кричала об опасности, о смерти.

Но тут же, поверх этого крика, поднялось другое чувство. Тяжелое, гнетущее, поселившееся в нем с прошлого вечера.

Вина.

Яркая, как незаживающий ожог, картина: вывернутые сумки, раскиданные вещи, и он, застывший за деревом, беспомощный свидетель. «Если бы ты не спрятался тогда… если бы бросился помогать сразу…»

Этот внутренний укор пересилил леденящий страх. Он сглотнул сухость в горле. Нет. Не снова. Он не позволит себе еще раз стать пассивным зрителем чужой гибели. Даже если это будет последнее, что он сделает.

Рывком, почти против собственной воли, он перехватил полегчавший в руке двуручный меч, ощутив знакомый, успокаивающий вес рукояти. Не думая, почти не дыша, он ринулся вперед – навстречу звукам, навстречу опасности, навстречу своему новому, мучительному решению.

Холодный ветер начал бить в спину, звуки битвы приближались, и вот оборотень вылетел на широкую поляну, окруженную джунглями, и обомлел, когда запах крови безжалостно хлынул в нос. Картина перед ним была почти завораживающая.

Огромный цербер метался по поляне, заставляя землю дрожать. Это была не просто большая собака – это была гора израненного мяса, обтянутого клочьями черной, свалявшейся шерсти. На боках и крупе шерсть вылезла клочьями, обнажая серую, сочащуюся кожу и проглядывающие сквозь нее ребра. Из трех разинутых пастей, усеянных кривыми желтыми клыками размером с кинжал, стекала густая, фиолетовая жижа, шипевшая и дымившаяся при попадании на траву, оставляя после себя черные, обугленные пятна.