Лина Фриткин – Дельсия: Уровень Блаженства (страница 6)

Что же ему теперь делать? Куда идти? Весь его побег, вся эта отчаянная авантюра – ради чего? Чтобы, испугавшись первой же настоящей опасности, поджав хвост, ползти обратно? Униженно умолять о прощении, которое, он знал, отец даст – с таким ледяным презрением в глазах, что лучше бы выгнал пинком?

Зачем он вообще пошел с караваном? Чтобы доказать, что он что—то стоит. А доказал лишь, что способен вовремя испугаться и сбежать. Значит, единственная цель теперь – вернуться обратно? Признать свое поражение еще до того, как путь по—настоящему начался?

Стоя посреди раскаленной пустыни, разрываемый между животным страхом позади и ледяным презрением впереди, Келлен не знал ответа. Он знал только, что его легкие горят, ноги подкашиваются, а в груди ноет пустота. Келлен хрипло выдохнул, закрывая лицо руками и тихонечко поскуливая от разрывавших его эмоций – это был и страх, и разочарование в себе, и стыд, и радость от того, что он до сих пор живой. Но под этими эмоциями все еще пробивалось то чувство, которое он испытал, когда лег в телегу между бочками и смотрел на темное звездное небо. Он уже не дома. Он свободен и предоставлен сам себе.

Что там, за этими джунглями? Какие люди там живут, какие твари там прячутся?

Неужели в нем, спросил он себя, не найдется и капля той отваги, которую отец приписывает Рассо?

Неужели путешествие так быстро закончится?

Что скажет Рассо?

Что он сказал бы?

«…Да, сейчас я быстрее, – в голове всплыл мягкий голос Рассо, за которым совсем юный Келлен отчаянно пытался угнаться. – Но в нас с тобой течет одна кровь, не забывай об этом. Рано или поздно ты обязательно меня догонишь, мой милый, милый младший брат…»

Его взгляд, полный слез, уперся в темно—зеленую полоску на горизонте. В смерть, в приключение, в неизвестность.

Келлен развернулся всем телом. Медленно, как под водой, он побрел обратно к джунглям. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Песок, который только что казался дорогой к спасению, теперь вяз, как смола, и тянул его вниз. Джунгли, вместо того чтобы приближаться, словно отодвигались, насмехаясь над его медлительностью. Он шел, ощущая, как по щекам, смешиваясь с потом и пылью, текут беспрерывные, горячие слезы. Он уже не пытался их сдержать.

Он не мог понять, что именно гнало его вперед. Зависть к брату, нарисованному в сознании отца безупречным героем? Жажда доказать Шиллану, что тот ошибался, что его второй сын тоже чего—то стоит? Или просто щемящее, доселе незнакомое любопытство – желание увидеть, что же там, за следующим поворотом, даже если этот поворот смертельно опасен?

Он знал этих пустынников всего пару дней, а по имени обращался к одной лишь Шире да Гарту, но смерть этих людей оказалась для него настолько неожиданной и, казалось бы, нереальной, что он просто не знал что делать. Смерть любого живого существа всегда воспринималась им как величайшая несправедливость, ему было жаль – ему было безумно жаль! – пустынников, разорванных какой—то тварью, пока он гулял по джунглям.

Келлен не думал, куда он пойдет, он не думал, сколько вещей у него осталось, он пытался прогнать из головы образ Ширы с пустыми, посветлевшими глазами.

На ум вновь пришел скачущий человек с птичьим черепом вместо лица – возможно ли, что этот бессовестный мародер просто проходил мимо? Или это была умышленная затея – погубить караван, и обворовать его? Но как такой маленький, тонкий человечек справился бы с целым караваном, вооруженным охраной?

Оборотень запустил пальцы в свои густые каштановые кудри и прикрыл глаза. Вопросов было много, но где искать ответы?

Он ведь мог бы… схватить незнакомца, если бы среагировал? Но вдруг тот оказался бы простым проходимцем? А если он и виноват – справится ли Келлен с тем, кто за полчаса погубил такое количество людей?

Решив, что стоит хотя бы проверить обстановку, оборотень уныло побрел обратно.

Оборотень снова взглянул на перемешанный с кровью мокрый песок – признаков жизни никто не подавал, а вокруг стояла оглушающая тишина. Келлен даже подумал бы, что незнакомец в черном ему померещился, но о его присутствии кричали вывернутые наизнанку сумки и раскиданные по песку вещи.

И медленно—медленно он подошел ближе, чувствуя как его накрывает. Сначала просто физическая усталость – ноги стали ватными, в висках застучало. Потом чувства начали постепенно притупляться. Ужас, горечь, паника – все это было еще здесь, но словно за толстым слоем стекла. Он смотрел на эту картину, и она больше не прожигала его изнутри. Она просто была. Факт, как жара или песок под ногами.

Это не было безразличием. Это было истощением. Его психика, перегруженная сверх всякой меры, натянутая, как струна, наконец, нашла единственный способ не сломаться – отделить сознание от чувств. Запереть весь этот внутренний скулеж, всю дрожь и тошноту в глухой, бетонной камере где—то глубоко внутри, чтобы хоть что—то могло функционировать. Чтобы он мог думать. Чтобы мог заставить себя сделать то, что нужно.

Страх никуда не делся – он просто временно замолк. И в этой новой, непривычной тишине ума нашлось место для простой, практической мысли: надо проверить вещи. Забрать свое. Эта мысль была спасительным якорем в пустоте.

Келлен медленно выдохнул. Он подошел к телеге, в которой прятался, и развернул остаток своих вещей. Деньги он взял с собой, когда уходил в первый раз, но волновался об отцовском подарке.

Оборотень сдернул последний слой плотной ткани на сумке и облегченно выдохнул – меч игриво блеснул на солнце. Кем бы ни был бессовестный мародер, оружие он либо не смог утащить, либо вообще не нашел.

Келлен поднялся с песка. Подхватив походную лопату, выпавшую из сумки одного из пустынников, оборотень принялся раскапывать слипшийся песок. Солнце медленно, но верно скатывалось к закату, но не переставало печь, поэтому каждые двадцать минут Келлен вытирал остатками своего покрывала лицо и тело, убирая липкий пот, после чего делал по паре глотков воды, которую мародер не тронул, и принимался копать вновь.

На то, чтобы выкопать около двух десятков неглубоких могил, Келлену, по его внутренним ощущениям, потребовалось не менее пяти часов. По ночному небу почти торжественно плыла невероятно яркая луна, озаряя своим холодным светом смертельно усталого оборотня, перемазанного кровью и потом, таскающего трупы и укладывающего их в свежие ямы. Его даже посетила странная мысль – если бы кто—нибудь сейчас его увидел… не решил бы он, что это Келлен погубил весь караван?

Засыпав каждую могилу песком, оборотень соорудил на них небольшие холмики, а сверху положил по одной из оставшихся вещей пустынников.

– Покойтесь с миром, – измученно прошептал оборотень и развернулся в сторону джунглей.

Спать хотелось неимоверно, глаза слипались, а луна словно двоилась. Но юноша решил не искушать судьбу и переночевать в другом месте. Вдруг… вдруг Оно, погубившее караван, вернется? Келлен, конечно, достаточно натренированный воин, умеющий неплохо обращаться с двуручным мечом, но проверять, сильнее ли он десятка охранников, которые не смогли справиться с напастью, было еще рано.

Ночевать пришлось в джунглях. Вырубив мечом несколько плотных и мягких листьев какого—то внушительного растения, Келлен ловко забрался на одно из высоких тропических деревьев. Там же, найдя достаточно широкую и толстую ветку, он завернул листья в разодранное чужими когтями покрывало и подложил себе под голову, в качестве подушки.

Над ухом жужжало какое—то насекомое, птицы не стеснялись перекрикиваться в такой час, луна казалась слишком яркой, а перед глазами стоял окровавленный караван.

Оборотень перевернулся на другой бок, приобнимая подушку. Вдохнув влажный ночной воздух, он попробовал успокоить поток бесконечных мыслей, но получалось довольно посредственно.

Что он будет делать теперь?

Первым, ясным и соблазнительным, возник образ: развернуться наутро и идти обратно. Долго, изнурительно, через пустыню, к знакомым дюнам, к дыму очагов. Приползти обратно в оазис, запыленный, с пустыми руками и сгоревшим от стыда взглядом. «Прости, отец. Я не смог. Я испугался. Я хочу домой».

Сердце сжалось от тоски. По строгому, но знакомому лицу Шиллана, по голосу Токелы. Возможно, его даже простят. В конце концов, он всего лишь мальчишка, зазнавшийся и потерпевший неудачу. Его осудят, пожалеют, поставят на место, и жизнь вернется в свою колею. Он снова станет вторым сыном, тенью – но хоть живой тенью под родным кровом.

Но тут же, неумолимо, поднялась другая картина: взгляд отца. Не гневный, не яростный. Холодный. Взгляд, в котором не будет разочарования – потому что разочаровываться можно лишь в том, на кого возлагал надежды. И этот взгляд будет страшнее любой пощечины. Он закроет для Келлена все двери, даже те, что были приоткрыты. Он навсегда останется тем, кто сбежал и вернулся, потерпев поражение в первом же испытании. «Что он есть, что его нет…» – эти слова обретут новый, окончательный вес.

Вернуться, сказав, что не смог самостоятельно даже из пустыни выйти? Не смог пройти и дня по дороге, по которой ходят торговцы и пустынники? Он представил этот разговор, эту немую сцену презрения, и внутри все оборвалось. Нет. Он не вынесет этого. Лучше сгинуть в этих джунглях, стать пищей для тварей, чем увидеть эту пустоту в глазах отца.