Лина Чуб – Свет иллюзорной любви. Запретный роман (страница 9)

Матеуш перебирал свой розарий, то сжимая это в своей ладони, то снова разглядывая эти точенные небольшие деревянные сферы, словно маленькие планеты, на которых бурлила жизнь, сплетая воедино миллионами историй…

– Для родителей я всегда должна была выглядеть успешной. Всегда должна была учиться на максимальный балл, всегда должна была делать все правильно. Я не помню веселого времени вместе, наших доверительных бесед… Однажды… Мне очень хорошо запомнилось, когда я однажды получила меньший балл по экзамену по математике и моя мать, услышав это, просто отошла от меня, ни сказав ни слова… Я помню только ее спину.

Я снова глянула в окно. Теплый свет фонарей мягко освещал дорогу перед храмом. Я взглянула на часы.

– Мне надо идти…

Его темная голова с серебристой проседью чуть качнулась. Он встал, отвернувшись от меня. Полы его длинной черной монашеской сутаны слегка покачнулись. Он наклонился над комодом, что-то пытаясь обнаружить и, не найдя это, с шумом закрыл маленькую дверцу.

– Посиди здесь минутку. Я сейчас вернусь. Тебе нельзя со мной.

Он бесшумно выскользнул в холл, и я осталась в одиночестве. Остроликий месяц заглядывал ко мне сквозь небольшое арочное окно и смешливо ухмылялся. Я должна была быть уже в дороге. У меня оставалось совсем мало времени, хотя это уже было неважно для меня. Но почему? Почему я чувствую то, что не должна чувствовать к этому человеку?

– Вот, возьми, это для тебя. – дверь отворилась и на пороге появился Матеуш, протягивая в ладони какую-то странную вещь. Я машинально протянула руку.

– Это старинный нагель. Деревянный гвоздь. Ему, наверное, уже больше трех сотен лет. – медленно начал Матеуш. – Когда-то их применяли при постройке деревянных шхун и каравелл. Когда-то ими скрепляли бревна, возводя избы… Я достал этот нагель при реконструкции нашего храма. Там, в подвале, этот обычный деревянный гвоздь связывал серьезную конструкцию, неся на себе огромную нагрузку. Так было сотни лет. И он выдержал. Я знаю, ты тоже все выдержишь.

Я вертела в руке деревянный гвоздь, носящего на себе следы столетий.

– Простые вещи скрепляют на века. Этот подарок для тебя слишком прост, но все истинное тоже просто. – добавил он и возложил руки надо мной, как обычно для благословения.

Уже было хорошо за полночь, но я все еще сидела около моего трюмо, задумчиво разглядывая себя в зеркало. Мой муж давно уже храпел в спальне, водрузившись на нашу огромную кровать прямо в своих темных броги с вычурным перфорированным рисунком на дорогой лакированной коже, не успев даже развязать галстук и только его пиджак валялся на полу, напоминая о хорошо проведенном им времени в ресторане. Я все еще вертела в руках красивую подарочную коробочку с новым ожерельем в честь моего дня рождения. Муж в соседней комнате протяжно и громко захрапел… И в тот же миг, словно окончательно решившись, я уже вытряхивала все содержимое из коробочки, укладывая туда самый дорогой для меня подарок. Тот самый заветный нагель.

Глава 6. День святого Николая.

Через неделю после моего дня рождения был еще один особенный день. Это был период начала адвента, шестое декабря. И, как обычно, каждый год в этот день, дети нашей парафии ждали подарков от святого Николая. Я, по поручению отца Матеуша, помогала с праздничным убранством церковного холла и накануне праздника допоздна развешивала тяжелые драпировки с умело приклеенными на них добрыми поздравлениями, тщательно вырезанных из специальной клейкой бумаги цвета серебра и позолоты. Помимо основной моей работы я выполняла массу поручений, понемногу вливаясь в мерный распорядок жизни приходской общины. В нашем костеле было несколько священников, но я знала, что сегодня именно Матеуша очередь вести праздничную мессу.

Костел располагался рядом с моим офисом, в самом центре города. Горожане уже вовсю готовились к Рождественским праздникам, и аллея около костела ярко мигала огоньками, весело переливаясь всеми цветами радуги. На высоких стройных соснах таинственно улыбались мне большие фигурки ангелочков, а рождественские песни так и лились из распахнутых настежь дверей храма. Вчерашний выпавший снег казался еще совсем рыхлым и забавно скрипел под моими сапожками. Мое сердце радостно замирало в нетерпении встречи, а в руках я держала небольшой праздничный пакет. После мессы некоторые прихожане оставались выпить чаю в просторной столовой, расположенной в левом крыле огромных полуподвальных помещений под основным залом. Это как раз хороший момент, чтоб увидеться с ним и передать для него мой подарок.

Центральный неф был полон. Людской поток плавно протекал между длинными тяжелыми скамьями темного дерева, усаживаясь, здороваясь и тихонько переговариваясь друг с другом в ожидании святой мессы. Высокий свод готического собора давал залу огромный простор и свободу для воображения под эти дивные и немного таинственные отголоски эха.

– Лика! Присоединяйся к нам! Мы будем наверху! – моя подруга Кира задорно окликнула меня, показывая на резную крученную деревянную лестницу, ведущую на балконы верхнего этажа.

Там, около сестры Анны, монахини, ответственной за воскресную детскую школу и церковные марши во время мессы; там, смеясь и хихикая, умостилась на небольших скамейках вся наша приходская молодежь. Я загадочно покачала головой. Не сейчас. Не сегодня.

Гул постепенно утихал и прекратился вовсе со звуком первых колокольчиков. Все встали в ознаменовании начала мессы. Еще звучали протяжные нотки органа, когда началась появляться вся процессия. Слева от меня престарелая пани Мария, которая не пропускала еще ни одной мессы за последние, наверное, лет двадцать, шумно встала на колени. Мальчики-помощники священника при алтаре в своих белых накидках из струящегося шелка быстро заняли свои места. Мое сердце вздрогнуло. Я увидела его.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… – неторопливый и размеренный голос отца Матеуша торжественно начинал мессу.

При алтаре горела первая свеча из положенных четырех к Рождеству. Его фиолетовая сутана, одетая в период Адвента, казалось, сияла особым блеском при свете многочисленных лампад, придавая его фигуре особенный лоск и загадочность. Месса началась.

Потом мы сидели в уютной коморке около винтовой лестницы и весело готовили все к чаепитию. Комната наполнялась прихожанами, было немного тесно, но теплая атмосфера домашнего гостеприимства витала повсюду.

– Оксана! Давай это блюдо сюда! А крендельки ты свои на угол переставь! -деловито распоряжалась одна из старейших прихожанок, чувствуя свою власть над молоденькими девчонками.

– Варенье! Варенье не забудьте достать! -радостно кричала одна из новых девушек из нашей группы прихожан.

Кира тихонько дергала струны, настраивая свою гитару. Рядом суетились чьи-то малыши. Боковая дверь неслышно распахнулась, и его фигура, облаченная уже в будничную черную сутану, скользнула в комнату, притягивая к себе всеобщее внимание. Подхватив по пути крошечный кокосовый эклер с большого блюда и сразу отправив его к себе в рот, аппетитно причмокивая, он здоровался с кем-то, кого еще не видел сегодня, широко улыбался всем и каждому, одаривая всех вниманием и нахваливая наши угощения; он подбодрял большую грузную пани Татьяну, не успевшую приехать на мессу; он успевал нежно потрепать за щечку пухленького малыша, которого, светясь от счастья держала на руках новоиспеченная молодая мама и жена ответственного за новициат пана Егора. Он успевал одаривать вниманием каждого, но мне тогда казалось, что смотрит он только на меня.

– А это что у тебя? Может, это ты мне подарок принесла? – как бы между прочим, произнес отец Матеуш, усаживая меня рядом с собой.

С замиранием сердца, я молча кивнула. Все мое красноречие и заранее подготовленная речь куда-то пропали. Я молча протянула ему подарок, стараясь успокоить свое разбушевавшееся сердце. Он с доброй улыбкой не сводил с меня глаз, пока его руки выуживали на свет светло-бурого пушистого плюшевого медвежонка с красным вышитым сердечком на боку. Около двадцати пар глаз уставились на этого забавного медвежонка. Я уже готова было провалиться сквозь землю от стыда, как услышала, что после неловкой для меня молчаливой паузы, все начали аплодировать и шутить.

– Как его зовут, святой отец? Или он еще не крещенный? – весело подала свой голос наша вечно неунывающая Оксана.

Все захохотали, и я облегченно вздохнула, услышав, что Матеуш предложил всем помолиться перед едой. Я уже вставала из-за стола, как вдруг заметила этого маленького игрушечного медвежонка, неслышно скользнувшего в недра старенького потрепанного портфеля отца Матеуша…

Через неделю снег подтаял и вечерами моросил небольшой дождик, давая место оттепели. Я возвращалась после работы домой в своем легком кашемировом пальто и зябла, обманутая погодой. Начинало болеть горло и мои глаза слезились от цепких объятий налетевшего студеного ветра. Мои ботинки непослушно скользили, то и дело проваливаясь в небольшие ямки, выдолбленные дождем в остатках ледяных оков под ногами, но я не обращала на это внимания. Я думала о том, что в последнее время отец Матеуш избегал быть со мною наедине, хотя это не мешало ему приковывать меня к себе своим взглядом во время мессы. И все его шутливые замечания во время наших собраний на уроках богословия после общей молитвы нашей группы прихожан, как всегда сходившиеся в маленькую комнатку под лестницей, все эти шутки предназначались только мне. Он весьма тонко при всех прихожанах умел выпытывать все, что у меня было на душе. Он мог, как бы между прочим, разговаривая с кем-то и гладить меня по волосам, приподнимая мои тяжелые локоны и при этом не уделяя мне должного внимания, словно я была пятилетней девчонкой, которую достаточной приласкать, дать шоколадку и опять разрешить бегать и резвиться рядом. Я не понимала его поведения. То, что возникло, между нами, будучи наедине, это чувство все возрастало и, не получавши выхода, съедало меня изнутри. Он мог запросто позвонить мне вечером, спросить веселым голосом, что я делаю и тут же повесить трубку, только и успев пожелать мне спокойной ночи. Я не понимала своих чувств, не понимала почему все больше мыслей рождается в моей голове именно о нем. Я не понимала многого, но твердо знала одну вещь- мне нужно забыть его как можно быстрее. Но вместе этого с каждым днем наши жизни с ним все больше и больше переплетались незримой прочной нитью.