Линь Вэй – Призрачная боль (страница 5)

Молча, с глухим стуком поставил одну кружку на выдвижную пластиковую столешницу рядом с Глебом.

– Спасибо, – тихо сказал Глеб. От неожиданности его голос дрогнул, и в нём послышалось что-то похожее на облегчение. Он внимательно посмотрел на Юлиана. – Ты как?

– Держусь, – тихо ответил Юлиан и сел рядом. – Расскажи, что нашёл на платформе. Всё, что может быть важно.

Глеб оживился. Наконец-то он мог говорить с Юлианом и быть уверенным, что тот все поймёт.

– Катастрофа на «Калибр-9» произошла за пару часов до нашей. – Он перевёл дух, его лицо снова стало строгим: – Я сверил телеметрию. Первоначальный курс «Вектора» был безопасен. До твоего совета мы находились ниже порога поражения. Решение приблизиться сместило нас в критическую зону пси-бури.

Юлиан почувствовал, как знакомая, гнетущая волна вины накатывает на него, грозя смыть хрупкое спокойствие.

«Вот она. Правда, которую он так любит. Не МЫ, а ТЫ. Его решение, а ошибка – только твоя», – прозвучал в его сознании тихий, ясный голос Никса. И в тот же миг тяжесть вины исчезла. Испарилась. А вместо неё – лишь холодная, безжизненная пустота.

Выражение лица Юлиана изменилось: усталость и раскаяние исчезли, сменившись холодной отстранённостью.

– Я понимаю, – сказал он ровным голосом, лишённым интонаций. – Это объективные данные. Мы должны отталкиваться от них.

Где-то в глубине, под этим ледяным панцирем, поставленным Никсом, шевельнулось что-то тёплое и горькое: «Протокол 7.4. „Призрачный сигнал“. Я знал его. Я сам его нарушил. Он просто выставляет мне счёт».

Глеб ощутил ледяную стену, возникшую из ниоткуда, и откашлялся, нарушая внезапно возникшее тягостное молчание.

– Вопрос, – произнёс он, глядя в область плеча Юлиана, избегая прямого зрительного контакта. – На твоем скафандре, когда мы заходили в ангар, было пятно. Высококонтрастное, зеленое. Ты не знаешь, что это? Может, контактировал с чем-то на платформе?

«Начинается, – беззвучно прошептал Никс. – Охота за уликами. Он ищет предлог, чтобы объявить тебя угрозой. Не дай ему».

– Пятно? – Юлиан медленно поднял на него взгляд. Его глаза были тёмными и нечитаемыми. – Не обратил внимания. Грязь, пыль… Мне нужно в медотсек. Проверить системы синтеза антибиотиков.

Он поднялся, и, поставив свою кружку на столешницу, ушёл, оставив Глеба в полном недоумении перед этой внезапной метаморфозой – от искреннего жеста примирения к полному равнодушию.

Глеб задумчиво смотрел на две кружки остывающего кофе, размышляя, как они проводили время вместе с Юлианом раньше. Для Глеба такие моменты всегда были сложной, но увлекательной головоломкой. Он изучал Юлиана, как изучал инженерные схемы, запоминая: «вот здесь нужно улыбнуться в ответ», «здесь – предложить чай», «здесь – просто помолчать». Это был его способ поддерживать отношения. Единственный, который он знал.

Прежде Глеб никогда не позволял себе сближаться с другими – он считал это недопустимым проявлением слабости. Да и не видел в этом необходимости. Раньше не видел.

«Юлиан, ты вернулся, но стал чужим».

***

Юлиан уходил от Глеба. Отсутствие вины было таким непривычным, таким пугающе лёгким, что ему нужно было побыть одному, чтобы это осмыслить. Ему хотелось бы так чувствовать себя всегда. А потом он ужаснулся этой мысли. Лёгкость, с которой Никс избавлял его от эмоций, настораживала, но и вызывала интерес. Юлиан подумал, что надо проверить, как это повлияло на работу мозга – нет ли необратимых последствий.

Он вошёл в медотсек и, не задумываясь, заблокировал за собой дверь. Прислонился к ней изнутри, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и приступил к привычному ритуалу исследования и взятия анализов у пациента. Но в этот раз и врачом, и пациентом был он.

Электроэнцефалограмма показала совершенно ровный график, в котором вместо привычных бета-ритмов, характерных для его эмпатии, доминировали альфа-ритмы, как у человека в глубокой медитации. Это подтверждало, что его эмоциональный фон не просто стабилизирован – он подавлен извне.

В течение всей процедуры Юлиан чувствовал на себе сконцентрированное внимание Никса, хоть тот и не проявлял себя. Только когда он начал изучать странные показания ЭЭГ, в его сознании раздался спокойный, заинтересованный голос:

«Эти линии рассказывают о нас?»

– Они показывают, что ты сделал с моим мозгом. Слишком тихо. Так не бывает.

«Разве тишина – это плохо?»

– Это не моя тишина! Ты стираешь меня!

«Нет. Я внутри. Я понимаю тебя лучше и буду решать. Хорошо тебе – хорошо нам. Мне нравится быть нами. И тебе будет нравиться. Всегда».

Юлиан задохнулся от возмущения:

– Хорошо нам? Посмотри на график! – он показал на ровную линию ЭЭГ. – Это – подавление. Ты не даёшь мне чувствовать. А если в критический момент мне понадобится страх, чтобы отпрыгнуть от опасности? Или ярость, чтобы защитить нас? Ты лишаешь нас инструментов выживания.

Никс помолчал, затем ответил:

«Страх… ярость… Это шум, который мешает думать. Тебе это не нужно. Я сделаю для нас всё это лучше, чем ты».

– Ты не понимаешь! Это мои чувства, моя личность!

В голосе Никса проступили бархатно-ядовитые ноты:

«Твоя личность? Та, что была раздавлена виной и позволила этому Логисту себя растоптать? Я дал тебе силу. Силу, чтобы сказать "нет". Силу, чтобы уйти. Разве это плохо? Ты предпочитаешь снова стать тем слабым, сломленным существом в рубке?»

У Юлиана промелькнула мысль: «Это не сила. Это бегство. Как и его протоколы. Мы оба бежим. Он – в правила, я – в онемение. И обвиняем друг друга в том, что не можем вынести собственное отражение».

Он попытался взять себя в руки:

– Это не обсуждается. Ты не должен влиять на работу моего мозга. А сейчас мне нужно взять образец крови.

Он сделал вид, что не заметил угрозы Никса, и продолжил обследование. В надежде, что это вернёт ему иллюзию контроля.

Жгут затянут, вена найдена, кожа протёрта антисептиком. Холодная влага заставила его вздрогнуть. Он собрался ввести иглу – и вдруг рука предательски замерла в воздухе, не слушаясь.

В это же время монитор над ним, до этого мерцавший ровной зеленой линией его стабилизированных показателей, выдал короткую, оранжевую пику – «АНОМАЛИЯ: НЕРВНО-МЫШЕЧНЫЙ КОНТРОЛЬ». Аппарат фиксировал то, что он уже чувствовал кожей: его тело больше не принадлежало ему.

Игла выпала из парализованных пальцев, глухо звякнув о пол. Юлиан смотрел на свою неподвижную, чужую руку. А потом увидел, как из его собственного запястья вытекла струйка светящейся ярко-зелёной субстанции. Она обвила упавшую иглу, подняла его и плавно, почти нежно, поместила в дезинтегратор.

И только тогда голос Никса зазвучал уже не в его голове, а будто из его собственных связок, низко и опасно:

– Боль – моя. Тело – наше. Решения – мои. Запомни.

Юлиан сидел, не в силах пошевелиться, продолжая глядеть на свою предательски замершую руку. Не просто паралич. Это был тотальный, физический запрет. Впервые он понял это не умом, а каждой клеткой своего тела: он больше не был хозяином самому себе. Он стал территорией.

В памяти вспыхнуло: «Мы то, чем мы владеем».

И вдруг сквозь собственные мысли Юлиана эхом пробились чужие: «…те, кто был до… сопротивлялись. Этот – другой…». Мысль оборвалась так же внезапно, как появилась, оставив после себя липкое, тревожное послевкусие.

***

Глеб видел на экране, как неестественно застыл Юлиан, у которого в беззвучном диалоге с пустотой шевелились только губы.

Вывод: «Вербальная активность при отсутствии видимого собеседника. Гипотеза А: психоз. Гипотеза Б: внешний контроль».

Значит… Внешний контроль.

Пальцы Глеба, холодные и точные, уже порхали по панели, отдавая «Вертексу» серию безголосых команд. Угроза требовала классификации и подавления.

На главный экран выплыли три варианта протоколов:

«СЕРАЯ ЗОНА» – тотальная дезинфекция. Риск для персонала: летальность 88%.

«ВУЛКАН» – немедленное уничтожение угрозы. Только для неразумных форм.

«АЙСБЕРГ» – полная изоляция. Приоритет: сохранение носителя.

Его взгляд зацепился за последний пункт. «АЙСБЕРГ». Изоляция. Не уничтожение. Но это был единственный алгоритм, оставляющий Юлиану шанс.

Ком в горле, который Глеб проигнорировал, был признаком сбоя в его системе принятия решений.

***

Глава 3. Расследование

Юлиан так и не смог взять у себя кровь на анализ. Рука, перетянутая жгутом, начала неметь. Он вздохнул и заговорил с Никсом спокойно и размеренно, как с психически неуравновешенным пациентом:

– Никс, отпусти мою руку. Я сейчас не буду брать анализ крови. Мне нужно снять жгут, чтобы восстановить кровообращение. Это важно для нашего общего состояния.

Никс возмущённо отозвался:

«Это наша рука».

Но перестал препятствовать движению.