Лимор Регев – Мальчик из Блока 66. Реальная история ребенка, пережившего Аушвиц и Бухенвальд (страница 24)

Моше попросил разрешения забрать меня из дома для выздоравливающих на несколько часов. Он был офицером снабжения в своем подразделении и пользовался военным транспортным средством. Примерно в получасе езды от дома для выздоравливающих находился лагерь, где служил Моше, и благодаря занимаемой должности он имел полный доступ к хорошо укомплектованному складскому помещению подразделения.

Когда мы вошли на кухню базы, я едва не остолбенел от изобилия имевшихся там продуктов.

Моше ласково посмотрел на меня.

– Скажи, что тебе разрешено, а что нет, и я позабочусь, чтобы тебе приготовили все, что ты захочешь.

Я попытался подумать, но почти машинально выпалил:

– Макароны с маком!

Это было блюдо из дома моих родителей, и в детстве мне нравилось сочетание маковых зернышек, сахара и макарон, приготовленных в соусе.

Моше позвал повара, который приготовил блюдо с макаронами в точном соответствии с моей просьбой.

На протяжении многих лет каждый раз, когда я вспоминал это блюдо, вернувшее моему желудку и сердцу знакомые ароматы дома, мои глаза наполнялись слезами.

После трапезы Моше отвез меня обратно в дом для выздоравливающих.

Прошло еще несколько недель, и мы окрепли и поправились вполне достаточно, чтобы отправиться в путь.

Мы были кучкой детей, потерявшихся в этом мире.

Как я уже упоминал, многие мальчики предпочли принять предложение американцев и отправились в Соединенные Штаты. Они не хотели оставаться в Европе, где прошлое было переполнено потерями и страданиями. Некоторые стремились стереть свою еврейскую идентичность, пытаясь избавиться от многолетнего террора и травм, которые сопровождали их в конце войны и много лет спустя.

Одним из этих мальчиков был Альбергер, которого мы знали по Берегсасу и которого встретили потом в вагоне поезда, направлявшегося в Бухенвальд. Именно его отец предупредил нас, чтобы мы ни в коем случае не засыпали по дороге. После войны они вместе, отец и сын, решили иммигрировать в США. Некоторое время мы поддерживали связь по переписке, пока однажды я не получил от него письмо с просьбой прекратить все контакты между нами. Альбергер принял твердое решение держаться подальше от иудаизма, женился на девушке-христианке и попытался уничтожить все, что связывало его с прошлым. Отношения со мной были для него слишком болезненным напоминанием.

Как уже упоминалось, я с решением определился с самого начала и никогда в нем не сомневался. Я собирался вернуться в свой родной город и не мог себе представить, что поеду куда-нибудь еще, не узнав, что случилось с моей семьей.

Я не знал, что найду в своем доме. Выжил ли кто-нибудь из членов моей семьи? Больше всего я боялся узнать, кого из родных не увижу уже никогда.

Шани придерживался того же мнения, и еще несколько парней из Берегсаса сказали, что готовы присоединиться к нам. Мы получили необходимые проездные документы и немного денег, чтобы добраться до места назначения.

Возвращение домой оказалось нелегким.

Прежде всего, нам предстояло найти поезд, идущий в направлении Берегсаса.

Было начало июля, и с окончания войны прошло примерно два месяца. Европа все еще истекала кровью, и большая часть транспортной инфраструктуры была повреждена в районах, где совсем недавно шли боевые действия.

Беженцы, стремящиеся вернуться домой, заполнили железнодорожные вокзалы, и в поездах практически не было мест. Самих поездов не хватало, и те, что все-таки ходили, заполнялись до отказа.

Каким-то образом нам восьмерым удалось сесть на один из них, ужасно переполненный.

Мы возвращались домой, не зная, что нас ждет и есть ли там хотя бы кто-то.

Неуверенность, бывшая со мной на протяжении всей войны, всколыхнулась с новой силой, задевая самые глубокие чувства. Я старательно гнал прочь все мысли о доме, чтобы не поддаться нахлынувшим эмоциям.

Я не знал, что найду в своем доме. Выжил ли кто-нибудь из членов моей семьи? Больше всего я боялся узнать, кого из родных не увижу уже никогда.

В эмоциональном одиночестве, сопровождавшем долгую разлуку с моими родителями и братом, рядом со мной был только один человек – Шани. И вот с приближением к дому наше долгое совместное путешествие подходило к концу. С момента освобождения ничто не могло разлучить нас – мы стали как братья и в окружающем хаосе держались друг за друга, как за якорь. Мы знали, что даже если наши пути разойдутся, мы навсегда будем связаны крепкими узами.

В том мире, который мы годами пытались оставить позади, он оставался единственным человеком, который действительно был там со мной и понимал, через что я прошел.

По сей день я считаю его своим братом. Сегодня нам обоим близко к девяноста, но в некотором смысле мы все еще остаемся и всегда будем четырнадцатилетними.

Втиснувшись с большим трудом в переполненный поезд, мы увидели, что люди сидят и на крыше вагона. Я предложил своим друзьям присоединиться к ним, чтобы не страдать от тесноты и нехватки воздуха внутри. В любом случае шансов найти подходящее место было немного.

Мы забрались на крышу вагона и нашли относительно уютный уголок. Поезд тронулся, локомотив выдохнул, и над нами пролетели искры от горящего угля. Несколько искр упали на мою рубашку и прожгли маленькие дырочки.

До войны я и представить себе не мог, что отправлюсь в далекий путь, забравшись на крышу вагона. Находчивость, которая руководила мной при принятии различных решений во время войны, снова пришла мне на помощь.

Мы добирались домой сложным маршрутом. Несколько раз нам пришлось менять поезда, и сама дорога заняла много времени. Поезд уже подходил к центральному вокзалу Берегсаса, когда нам сказали приготовиться к выходу через несколько минут.

Я был дома…

Поезд постепенно замедлял ход и наконец остановился на станции. Я смотрел и не узнавал место, которое так хорошо знал.

Я медленно спустился на перрон. Прошел год и три месяца с тех пор, как мы покинули дом, не зная, куда направляемся…

Мы покинули один мир, и я вернулся в другой.

Я стоял на платформе нашей железнодорожной станции, знакомом месте, куда приходил каждое лето, чтобы съездить в деревню к бабушке с дедушкой.

Я даже не заметил, что стою как вкопанный среди сходящих с поезда людей.

Те образы, которые я так долго выкидывал из головы, мелькали у меня перед глазами.

Мы втроем – мама, мой младший брат и я – выходим из дома. Мама крепко держит нас за руки. На плече у нее мешок с кое-какими продуктами, которые она успела собрать. По этой самой улице мы направились в гетто. Тогда у меня была семья, а я был ребенком. Детство закончилось несколько недель спустя, на другой железнодорожной платформе, когда мне пришлось отпустить мамину руку.

Образы продолжали проноситься у меня перед глазами… Прошлое, настоящее, реальность и фантазии – все смешалось воедино.

Долгие месяцы я мечтал о том моменте, когда вернусь домой. Но никогда не думал, что когда-нибудь этот момент наступит.

Мне вдруг стало душно.

Я стоял, печальный и одинокий.

Вокруг царила суматоха, ревели, подъезжая к станции, поезда, повсюду бегали люди, пытаясь высмотреть потерянных родственников, выкрикивая их имена в надежде, что кто-нибудь ответит, расскажет, что стало с их близкими.

А я? Я стоял посреди всего этого, словно врос в землю, глядя на валяющиеся вокруг меня обломки, на стены разбомбленного вокзала, на магазины на улице – некоторые из которых все еще стояли пустые и заброшенные.

Это место не было похоже на мой дом, тот, который я покинул и в который мне так хотелось вернуться.

На платформе собралась большая толпа, ждущая, приветствующая выходящих из поездов, надеющаяся получить хоть какую-то информацию о своих потерянных близких.

К нам подходили, нас останавливали и спрашивали: «Вы видели..?», «Вы не сталкивались с..?», «Не знаете, что случилось с..?»

Пробившись сквозь толпу, мы двинулись к городу, к его центру, к Большой синагоге. Уже издалека мы увидели там толпу из евреев.

Теперь настала наша очередь задавать вопросы – каждый спрашивал о своей семье.

Кто-то сказал, что моя двоюродная сестра Илона сейчас в Берегсасе, живет у своих родственников, семьи Берковиц.

Я знал этот дом – он находился прямо напротив Большой синагоги – и двинулся в том направлении, но еще по дороге туда встретил свою двоюродную сестру. Как и другие, она услышала о прибытии поезда с беженцами и пришла посмотреть, не приехал ли кто-нибудь из членов нашей семьи.

Мы обнялись. Момент был трогательный для нас обоих. Ило рассказала, что, вернувшись в Берегсас из Будапешта, поселилась в пустующей квартире своего дяди в центре города и ждала, надеясь принять других членов семьи. Близость квартиры к центру города и железнодорожному вокзалу давала ей возможность встречать прибывающие поезда.

Мы вместе дошли до квартиры. Возвращение на улицы моего детства получилось нерадостным. Я покинул город живой, бурлящий, полный энергии и жизни. В многолюдном обычно центре теперь стояли опустевшие магазины, и общая атмосфера была гнетущей и мрачной. С болью и печалью я понял, что тот довоенный мир ушел навсегда и от жизни, к которой я так хотел вернуться, остались только воспоминания.

– Мойше, – сказала Ило, взволнованно глядя на меня полными слез глазами. – Твоя мать жива.

Мое сердце остановилось. Я поднял голову и посмотрел на нее.