Лимор Регев – Мальчик из Блока 66. Реальная история ребенка, пережившего Аушвиц и Бухенвальд (страница 26)

Семья была очень важна для Гарольда, и в последующие годы он, бывая в Израиле, просил меня пригласить всех родственников на ужин, чтобы познакомиться со следующим поколением семьи Кесслер.

Сейчас Гарольд живет в Майами, продолжая бизнес своего отца. Он женат, и у него двое детей. Дочь Гарольда, Клара, названа в честь обеих наших бабушек, и мы поддерживаем тесную связь.

Вернемся в Берегсас лета 1945 года.

Большую часть дня мы с мамой провели вместе, разговаривая и заполняя пробелы.

Мама рассказывала в основном о принудительном труде на фабрике. Уверен, она берегла меня и умолчала о самых тяжелых испытаниях. И я сделал то же самое: чтобы не расстраивать ее, я рассказал о пережитом только в общих чертах. Большинство евреев, вернувшихся из нацистских лагерей, старались, насколько это было возможно, не углубляться в горькие воспоминания и травмы. Главным было то, что они выжили, а как и почему – об этом старались не спрашивать.

Однажды мы решили вместе вернуться в наш дом и поискать ценные вещи, которые закопали на дровяном складе перед тем, как нас выгнали из дома и отправили в гетто. Мы раскопали место, где спрятали, среди прочего, подсвечники и другие столовые приборы, но в тайнике ничего не нашлось. Зато мы обнаружили явные следы того, что здесь покопались до нас. Люди из нашего района, наши соседи, вероятно, воспользовались тем, что дом стоял пустым, и украли все наши ценности – все, что смогли найти.

Некоторые соседи надежно охраняли имущество еврейских семей, которое те поспешно спрятали перед отъездом в апреле 1944 года. Другие бросились грабить пустые дома.

Мы с мамой поняли, что возвращаться в это место, которое всего полтора года назад было нашим домом, нет смысла. Мы вернулись в квартиру и попытались придумать, что нам делать дальше.

Оставался без ответа еще один вопрос: что случилось с папой? Маму о нем я не спрашивал, а сама она ничего не говорила. Отовсюду, из разных стран Европы, домой возвращались беженцы, и я надеялся, что мой отец будет среди них.

Прошло несколько недель, прежде чем мать рассказала мне о нем.

По возвращении домой она первым делом написала своим сестрам в Добрженице, надеясь, что хотя бы одна из них вернулась. К ее огромной радости, все три ее сестры – Рози, Хелен и Ирен – сумели остаться в живых.

История разворачивалась медленно…

Две мамины незамужние сестры, Хелен и Ирен, и младший брат матери, Якоб, были депортированы из Добрженице в Аушвиц вместе с их отцом. Рози, замужняя сестра, также была изгнана из своего дома, и три сестры встретились в Берген-Бельзене.

Мой дедушка и Якоб – брат моей матери – не выжили.

Рози, Хелен и Ирен вместе провели войну в лагере Берген-Бельзен. После эвакуации лагеря их отправили маршем смерти в другой лагерь, где они пробыли до освобождения и потом остались, чтобы окрепнуть и набраться сил.

За два дня до окончания войны они встретились с моим отцом.

По стечению обстоятельств мой отец проходил через тот район, отступая с фронта с венгерскими трудовыми батальонами, в которых он все еще числился. Его батальон остановился на ночлег недалеко от лагеря, и так вышло, что папа встретил трех маминых сестер, своих своячениц. Радости не было предела. Папа отвечал за армейскую кухню и пообещал приехать в лагерь на следующий день с запасом еды для них.

Он так и не приехал.

Мамины сестры узнали, что на следующий день папа шел по улице в том же районе, где они встретились. За несколько часов до официального окончания войны на улице началась стрельба, и одна случайная пуля попала ему в грудь.

Мой отец пережил три тяжелых года в венгерском трудовом батальоне, каждый день рискуя жизнью. Единственная шальная пуля унесла его жизнь в последний день войны.

Папу доставили в американский военный госпиталь в ближайшем городе, но ранение было тяжелое и он скончался. Один из сотрудников госпиталя забрал его документы, и когда мамины сестры попытались выяснить, почему он не появился, его товарищи по трудовому батальону рассказали, что случилось. Вот так они, а позже и моя мать, узнали о его смерти.

Мой отец пережил три тяжелых года в венгерском трудовом батальоне, каждый день рискуя жизнью.

Единственная шальная пуля унесла его жизнь в последний день войны.

Трем сестрам матери удалось вернуться в Ужгород, столицу Карпатского региона. Там их пути разошлись. Рози, которая была замужем, вернулась в свой дом в городе и воссоединилась с мужем. Хелен и Ирен возвратились в свой дом в Добрженице.

Все они прекрасно понимали, что Якоб, их брат, не выжил. Он был на несколько лет старше Ирен.

Старшие сестры матери, Мириам и Сарна, которые были депортированы в 1942 году, когда семьи их мужей не смогли доказать венгерское гражданство, погибли в расстрельных рвах в Каменце-Подольском.

Когда сестры услышали, что моя мама вернулась домой, они связались с ней и рассказали, что случилось с папой. Мама решила не говорить мне сразу, чтобы дать время восстановиться физически и эмоционально. Она понимала, что потеря младшего брата и все пережитое в лагерях сильно ударили по мне, и не хотела обременять меня еще и известием о том, что мой отец уже не вернется.

Пожив некоторое время в Добрженице и поняв, что никого больше из членов семьи они уже не дождутся, Хелен и Ирен приехали в Берегсас и некоторое время жили с нами в просторной квартире. После их приезда мама и решила, что пришло время рассказать мне о папе; она не могла бесконечно долго защищать меня от болезненной правды.

Впервые за все время я заплакал.

Война забрала мою бабушку, моего дедушку, двоюродного брата и сестру, дядей и тетей, моего младшего брата и моего отца.

Я больше не верил ни в людей, ни в Бога. Я утратил детскую невинность.

Меня беспокоило, что вместе с родными и близкими я утратил и способность чувствовать.

К жизни меня вернули пролитые по отцу слезы.

Годы спустя я совершил поездку в Австрию и попытался узнать побольше о годах военной службы отца и месте его захоронения. Я хотел отдать ему последние почести и перевезти его останки в Израиль.

Я знал, что мой отец проходил лечение в американском госпитале недалеко от австрийского города Линц. Я надеялся, что на месте захоронения будет какая-то отметка. В течение нескольких месяцев я по крупицам собирал информацию о госпитале, куда был доставлен мой отец. В то время не было Интернета, и найти архивы со списками госпитализированных оказалось очень трудно.

Приехав в Австрию еще раз, я отправился в город Вельс, где располагался американский госпиталь. Мне удалось найти списки солдат венгерского трудового батальона, которые проходили лечение и умерли. Персонал больницы проявил сочувствие и попытался мне помочь, но, к сожалению, я не нашел папиного имени в списках. Я просмотрел сведения о 1032 умерших, из которых около 120 были указаны как «неопознанные». Я точно знал, что мой отец проходил лечение в этом госпитале, потому что доказательства были совершенно ясны. После ранения в грудь мой отец был эвакуирован американцами, которые заняли город, где в него стреляли, и доставили в ближайший госпиталь, расположенный недалеко от австрийского города Линц. Официально война еще не закончилась, и многие из тех, кто умер в госпитале, не получили отдельной могилы, а были похоронены в общей на территории христианского кладбища. В первые дни после войны погибло много людей, и власти вообще не занимались индивидуальными захоронениями.

Мне сказали, что на этом месте был установлен памятник в память о жертвах войны. После тщательных поисков я нашел памятник, полностью обвитый растительностью. Было очевидно, что никто не посещал это место в течение многих лет.

Я предполагаю, что многие семьи даже не знают, что их пропавшие родственники могут находиться в этой массовой могиле. Я очистил памятник и увидел табличку с надписью: «В память о 1032 жертвах войны». Все здесь заросло травой. Я бы не смог перевезти папины останки в Израиль.

Для меня это был трудный момент – узнать, что отца похоронили без каких-либо указаний на его индивидуальность, как одного из безликой массы.

Одной из целей немцев во время войны было стереть личную идентичность евреев и превратить их в цифры. И хотя они проиграли войну, личность моего отца, как и бесчисленного множества других, была безжалостно стерта смертью. На надгробии не было даже его имени. Он покинул этот мир никем, один из 1032 других, безликий и безымянный.

Я решил установить на траве плиту с мемориальной табличкой. Несколько таких плит уже были там, установленные, вероятно, отдельными семьями в память о своих близких. Я обратился к одному из кладбищенских рабочих и заплатил значительную сумму за изготовление такой же плиты. Она стоит и по сей день.

В мире не было и нет могилы, которую я мог бы регулярно посещать, оказывая моему отцу то уважение, которого он заслуживает, но я знаю, что его имя значится на том месте, где он похоронен, и это дает мне некоторое утешение.

Недавно еврейская община Линца установила там памятник, и я поставил на него поминальную свечу.

До начала войны у моего отца было три сестры и брат.

Из всех пятерых выжил только его брат Изидор.

Мы двое были последними остатками семьи Кесслер.

Жизнь после войны

Первые несколько месяцев после войны я жил с матерью в доме дяди Илоны в центре города. Многие выжившие вернулись в город в поисках членов семьи. В большинстве случаев поиски были напрасны. Из больших, разветвленных семей в живых нередко оставалось лишь несколько человек.