Лимор Регев – Мальчик из Блока 66. Реальная история ребенка, пережившего Аушвиц и Бухенвальд (страница 25)

– Она уехала в Бухарест и вернется через несколько дней, – добавила она и объяснила, что в Бухаресте выжившим раздают кое-какие вещи и мать отправилась их получать.

За спиной у меня раздался насмешливый голос: «Смотри-ка, малыш Кесслер вернулся». Пожилая венгерка, жившая по соседству, презрительно посмотрела на меня и ткнула пальцем.

Я хотел бы сказать, что был счастлив и взволнован, услышав эту новость, но не уверен, что вообще что-либо почувствовал.

Прошло пятнадцать месяцев с тех пор, как я расстался с мамой, перейдя из колонны женщин и детей в колонну взрослых мужчин. За эти долгие, ужасные месяцы фигуры матери и Арнольда отодвинулись от меня, и я остался один. День изо дня я приучал себя ничего не чувствовать и сосредотачиваться только на выживании.

И вот этот момент настал, и я, казалось бы, должен был испытывать радостное волнение, но нет, я не почувствовал ничего.

Я не спросил, что случилось с моим младшим братом.

Я знал.

На следующее утро я первым делом пошел посмотреть наш дом на улице Сейчени. Осторожно и нерешительно я перешел улицу и остановился.

Дом, в котором я провел счастливое детство, уже не был прежним.

Русская армия оборудовала на территории комплекса большую солдатскую кухню. Тут и там стояли огромные печи.

Вернуться сюда мы не могли, это было ясно. Ничто здесь не напоминало мне о доме, который мы оставили, когда отправились в гетто.

За спиной у меня раздался насмешливый голос:

– Смотри-ка, малыш Кесслер вернулся.

Это была пожилая венгерка, жившая по соседству, рядом с нами. Она презрительно посмотрела на меня и ткнула пальцем. Я вздрогнул от негодования, повернулся и молча пошел прочь, слыша ее циничный оскорбительный смех. Дом, где я вырос, перестал быть для меня домом.

Я ждал маму четыре или пять дней, пока она не появилась однажды утром.

Встреча с ней была для меня самым трудным испытанием. Даже сегодня, когда я думаю об этом, слезы наворачиваются на глаза.

Мы не видели друг друга больше года с того торопливого расставания на платформе в Аушвице под пристальным взглядом Сатаны. Целый год каждый из нас жил будто на отдельной планете. Она понятия не имела, что ее старший сын пережил войну.

Когда мама приехала, я все еще спал. Илона сказала ей, что я вернулся. Она бросилась в комнату, встала в дверях, не веря своим глазам, и увидела, что я сплю.

Мама разбудила меня и крепко прижала к груди. Из глаз неудержимо лились слезы, и я чувствовал, как она дрожит.

С того момента прошло семьдесят пять лет, но он навсегда запечатлелся в моей душе и воспоминание о нем до сих пор наполняет мое сердце. Мне даже не нужно напрягать память – сцена сама встает перед глазами и годы отступают.

Мама плачет, крепко обнимает меня, смотрит на меня и не может в это поверить.

А я? Я не почувствовал ничего.

Знаю, мама ждала этого, ждала ответного чувства, подтверждения того, что я принадлежу ей, что у нее снова есть семья.

Но я не мог, просто не мог дать ей этого.

– Почему ты плачешь, мама? – мягко спросил я. Мама смотрела на меня сквозь слезы и молчала. – Я больше не могу плакать.

Я не мог вернуть своей матери ту любовь, которой она так отчаянно хотела от меня.

Мои эмоции умерли там, на платформе в Биркенау, в тот момент, когда я остался один, полностью ответственный за свою судьбу.

Мама дрожащим голосом рассказала мне, что случилось с ней с тех пор, как мы расстались. Когда она сказала, что моего младшего брата больше нет, я посмотрел в ее глаза и увидел в них глубокую печаль.

Через несколько минут после того, как мы расстались на железнодорожной платформе, немцы разделили очередь, в которой она стояла с Арнольдом, на три части: молодых, здоровых женщин, пожилых женщин и детей. Немцы хотели использовать всю рабочую силу, какую только могли, для военных нужд и без колебаний разлучали матерей с их нежными маленькими детьми.

Маму и Рози, сестру моего отца, отправили в одну сторону, тогда как бабушку, моего младшего брата и трех маленьких детей Рози отправили в другую. Моего младшего брата забрали у матери еще до конца отбора в Биркенау. Все это произошло очень быстро и сопровождалось криками и угрозами.

Там и тогда мама в последний раз видела Арнольда. В тот момент ей и в голову не могло прийти, что он обречен. Только через несколько дней стало ясно, что все прибывшие дети были немедленно уничтожены и что ее младший сын мертв.

На момент смерти моему младшему брату было восемь лет.

Всего через несколько часов после того, как наш поезд прибыл в пункт назначения, Арнольда уже не было в живых. Не знаю, был ли с ним кто-нибудь из нашей семьи в его последние минуты. Надеюсь, с ним были наши двоюродные братья и бабушка.

Та колонна, в которую отправили маму, предназначалась для работы.

Как и я, мать прошла отбор и несколько дней оставалась в Аушвице, пока ей не присвоили номер и не отправили в женский концентрационный лагерь Равенсбрюк.

Мама прошла свой страшный путь вместе с моей тетей Рози, которая была замужем за Изидором Кесслером, папиным братом. У них было трое маленьких детей в возрасте от шести до десяти лет, и наши семьи всегда поддерживали тесные отношения. Мы встречались по субботам и праздникам, поскольку посещали одну и ту же синагогу.

В 1942 году Изидора призвали в трудовые батальоны, а Рози осталась дома с детьми. Они переехали в гетто, а потом вместе с нами сели на поезд, идущий в Аушвиц. На платформе в Биркенау, где проходил первый отбор, Рози разлучили с тремя ее детьми.

Хани, папину сестру, отправили в газовую камеру вместе с моим двоюродным братом, Зуликом, и двоюродной сестрой, Магдой.

С того момента, оставшись одни, Рози и мама держались вместе до самого конца.

После недолгого пребывания в Аушвице мою мать и тетю отправили в женский концентрационный лагерь в Германии – Равенсбрюк. Женщины-заключенные работали на близлежащем заводе боеприпасов, обслуживали немецкую промышленность. Условия содержания были чрезвычайно тяжелыми, и со временем там были построены газовые камеры, превратившие Равенсбрюк в лагерь смерти.

Моего младшего брата забрали у матери еще до конца отбора в Биркенау. Только через несколько дней стало ясно, что все прибывшие дети были немедленно уничтожены и что ее младший сын мертв.

Ближе к концу войны Равенсбрюк был эвакуирован, а заключенных, включая мать и Рози, отправили на марш смерти.

Выжившие прибыли в лагерь Гунскирхен и были освобождены американскими военными.

Как и я, мать в течение многих месяцев страдала от голода и жестокого обращения со стороны охранников-эсэсовцев. Работа в лагере была тяжелая, и ее мучила глубокая неуверенность в судьбе членов семьи. Думаю, все те месяцы маму терзала глубокая боль от осознания того, что ее маленького мальчика отправили на смерть, а она не смогла защитить его и спасти от жестокой участи.

В следующие несколько дней мы много времени проводили вместе, и я постепенно узнавал о том, что случилось со всей нашей большой семьей. Мама рассказала, что через несколько часов после прибытия в Биркенау трое детей Рози и Изидора были убиты вместе с моей бабушкой и младшим братом. Рози так и не смогла оправиться от этой ужасной потери – смерти своих троих детей. Уже после освобождения и возвращения в Берегсас Рози узнала, что ее муж, Изидор, жив. От семьи, которую они создали вместе, остались только родители.

Рози и Изидор решили уехать из Европы и эмигрировать как можно дальше, в Соединенные Штаты. Там они надеялись излечить свои израненные души. Они сделали все возможное, чтобы начать все сначала и перестроить свою жизнь вопреки страшной трагедии, которая осталась с ними на всю жизнь.

Позже у них родился ребенок, Гарольд. Исидор и Рози годами хранили молчание, и их сын ничего не знал об их переживаниях на войне, если не считать того факта, что его мать побывала в Аушвице. Доказательством этого служила татуировка у нее на руке. Изидор занялся знакомым бизнесом в сфере недвижимости и добился финансовой обеспеченности. Он всегда говорил, что если человек продает иголки, он в конце концов становится владельцем нескольких иголок, а если продает недвижимость, то становится владельцем нескольких домов.

Изидор был сионистским активистом и несколько раз приезжал в Израиль в рамках своей деятельности. Один или два раза его в этих поездках сопровождала Рози. Она пыталась преодолеть травму и дать сыну хорошую жизнь вдали от ужасов, через которые прошла сама, и огромной потери, но оторваться от прошлого, полностью восстановиться и вернуться к жизни так и не смогла.

Находясь под влиянием родителей, Гарольд вырос оторванным от иудаизма и Израиля. Он также не пожелал устраивать празднование бар-мицвы, которое его отец хотел провести в Израиле.

Только после смерти родителей, уже взрослым, Гарольд решил сам посетить Израиль, изучить свои корни и узнать больше об истории семьи, от которой был отрезан. Когда мы встретились, он рассказал, как сильно страдал от депрессий матери, которые не понимал до конца.

Только после смерти Рози Гарольд узнал, что у него было три брата, которых отобрали у его матери и которые погибли в Аушвице. Это известие потрясло его и, должно быть, помогло лучше понять измученную душу матери, пусть даже и после ее смерти.